Начерно - Е.Л. Зенгрим

вырисовывает двух молодчиков, одетых в заштопанную форму «Бехмаселтранса». Шмотки явно принадлежали кому-то другому: на одном форма висит, как на вешалке, а у другого, напротив, расходится на пупке.

– А это тебя не касается, мудло, – отвечает тот, что потолще, подняв фонарь. – Ну-ка проходим мимо, вопросов не задаем. Не то как усадим объясниловку калякать, живо пожалеете.

– Точно-точно! – поддакивает тощий. – Нехай поворачивают. Тута люди все работящие, «Бехертранс… масел», короче!

Строжка интеллигентно поправляет очки, съехавшие на нос, и подслеповато оглядывает мужчин внимательным взглядом. В петлице фрака у него ядовито желтеет цветок гвоздики, сорванный с чьей-то дворовой клумбы.

– Пойдемте, пан Строжковиц, – беру я старика под локоть. – У других дорогу спросим.

– Бросьте меня опекать, Бруговски. – Строжка отряхивается от моего ненавязчивого захвата. – Панове, не подскажете-то ли, где тут гостиный двор разыскать? Мы, панове, сами не местные, вот и потребность в ночлеге имеется…

– О, гостья дорогие! – оживляется тощий, потянув дым. – Нияк на фестиваль прибули?

– Вестимо так, панове. С самого Штольца. – Строжка склоняет голову, почесав глаз под очками. – Токмо заплутали мы у вас, да время-то позднее. Уж как бы не пришлось на вокзале ночевничать, того-этого…

– Харэ с ними лясы точить, – перебивает толстый раздраженно, ткнув в сторону тощего сигаретой. – Или пересменок хочешь просрать? Я за тебя, Щепа, по горбу огребать не буду.

– Та не боись, Беляш! Какие ж мы бехровцы, ежели гостьёв не привечаем? – отмахивается тощий Щепа, шагнув прочь и поманив за собой Строжку. – Я пану дедугану напрям покажу и сюдой вернусь. А бородатый нехай тута поторчит. Якщо выкинет чего, так ты это, – Щепа недвусмысленно кивает, – ну, ты поняв.

– Да не положено, курва мать! – рявкает толстый Беляш, но другой уже шустро зачастил прочь от туннеля. Строжка, по-старчески прихрамывая, плетется следом. – Вот мудло…

– Чего злой такой, а, дружище? – спрашиваю я, когда двое отдаляются. Щепа начинает что-то объяснять, энергично взмахивая руками, и огонек сигареты так и пляшет в темноте пустыря. – Где твое гостеприимство?

– Не я злой, курва, – бурчит Беляш, нетерпеливо притопнув растянутым башмаком, – работа такая.

– Так нашел бы другую, – фыркаю я. – Ваш город как десять наших Штольцев. Или скажешь, нигде сильные руки не нужны, дружище?

– Как у вас, респов, просто всё! – сплевывает мужик и тут же затягивается коротышом сигареты. – Тут угол дают, и жрачка на халяву. Да и в нашей работенке бывших нету… – Беляш вдруг косо оглядывает меня, испугавшись, не сболтнул ли лишнего. – То бишь я об том, что… нет этого, ну, выходного пособствия, во.

– Сам виноват, дружище.

– Ты об чем, мудло? – тушит сигарету Беляш. – Самый умный, что ль?

– Просто шанс хотел тебе дать.

– Да о чем ты, курва, говоришь?!

Мы слышим вскрик и видим, как вдалеке, театрально выпростав руки, Строжка спотыкается на ровном месте. Медленно, как в дешевом балете, он не то валится, не то ложится на землю. И только вжимает голову в сухие плечи, как воздух рассекает свист. Щепа падает на колени, покачнувшись. Подбородок его утыкается в грудь, куда вонзилась кисточка черных перьев, конец самострельного бельта.

Беляш округляет глаза и рукой тянется к поясу. Его рот уже раскрыт, чтобы заорать во всю глотку что-нибудь вроде «Наших бьют!» или «Тревога!». Но моя мысль быстрее, чем его язык, и мысль эта – «обними». Шенна появляется из разреза куртки, точно щупальце шишиги, и окручивает шею Беляша. Он инстинктивно тянется к горлу, шевеля губами, фонарь валится вниз из грязных пальцев. Я крепко обнимаю мужика, словно мы танцуем мазурку, зажав фонарь между нашими животами. Слышу его предсмертные хрипы, скрежет ногтей по звеньям цепи и даже то, как лопаются сосуды у него в глазах.

– Извини, – шепчу я ему в самое ухо, – работа у меня злая.

И Шенна оканчивает наши объятия хрустом.

Беляш доверчивой девицей обмякает у меня на руках, неестественно круто запрокинув голову. Перехватив фонарь, я сматываю Цепь, и мертвец грузно валится навзничь. Уже там, распластанный в пыли, он продолжает смотреть на звездное небо удивленно раскрытыми глазами и будет удивляться звездам еще очень, очень долго.

Пока Билхарт не запалит депо и пламя пожара не заберется ему под веки.

– Хорошо сработали, ага, – подойдя со спины с тихим позвякиванием, говорит Табита. Ее дурацкую прическу-горшок скрывает бацинет[10] с козырьком, покрытый темной эмалью, а на груди – такой же неброский нагрудник. Лицо цехового мастера, заключенное между шлемом и воротом поддоспешника, кажется пятнистой маской, так пестро на нем от разноцветных синяков. – Строжка, тебе бы в актеры податься, старый лис!

– Благодарю на добром слове, хе-хе, – скромно посмеивается Старик, чуть прихрамывая. – Лих, отряхни-то меня сзади, будь братцем.

– Да-да, – без энтузиазма вздыхает парень, спрятав под винный плащ ножны со шпагой слева и дуэльной дагой[11] справа. – Чур, следующий калековец мой! И типа не мешайте, лады? Эй, дед, не вертись ты так! Не видно ничего…

Мягкой походкой приближается Вилка, взвалив на плечо разряженный самострел. В пальцах она вертит окровавленный бельт, а к поясу у нее пристегнут кожаный колчан с еще десятком таких же.

– Как-то подозрительно просто, – кривит она тонкие губы. – Второй точно мертв?

– Мертвее некуда, подруга, – отвечаю я, толкнув Беляша носком башмака. Тот не протестует. – Надо бы оттащить их, пока добропорядочные граждане не заметили.

– Хорха хид-ханх, – тяжело протопав копытами, соглашается свинуш. Он выглядит растрепанным, а в сером мехе и под кожаным фартуком, обшитым стальными пластинами, торчат обломанные ветки чубушника. Не дожидаясь одобрения, Хорха хватает Беляша за ногу и волочит к туннелю с такой легкостью, словно то бантик на веревочке.

– Спасибо, Хорха, – кивает Табита, звякнув шлемом. – Уладим с трупами и заходим, ага. Бруг, сколько у нас времени?

– Немного, – невесело улыбаюсь я, потерев лоб. Такое ощущение, что кожу на нем обожгло ударом нагайки.

* * *

Ржавые масел-пути уходят вниз, считая ступеньки шпалами. Табита звенит доспехом, под весом Хорхи надламываются отсыревшие доски, но навстречу никто не спешит.

Только льется снизу, на пару с дрожащим светом, визгливая музыка губной гармошки, да бурлит мужская речь. Говорят двое, а значит, их не меньше трех.

– А я те говорю: у Анешки титьки поболе будут!

– Больше-то больше, зато рожа у ней такая, что хоть корзину на башку надевай.

– Так на койку рожей вниз – и вся недолга…

– Ну-ну, титьки-то тоже снизу окажутся!

Вилка, шедшая первой, вжимается в холодную стену туннеля так, чтобы пролезть под мышкой Хорхи, когда он меняется с ней местами в тесном пространстве.

– Слышь, топочет что?

– А? Да эт небось парняги. На пересменок идут.

– Рано же… – Гармошка смолкает. – Беляш,