Начерно - Е.Л. Зенгрим

– То был Наш сын, Наш муж. – Зубастая пасть харкает слизью. – Лешко обволок его, чтобы ты не испугался. А остальное – ощупь, тепло тела, запах – придумал твой мозг.

– Как и Косту…

– Как и Косту.

– Но на кой черт? Не понимаю. – Разобраться в ее намерениях мне, видимо, не суждено. – Зачем вообще меня сюда притащили? Дали бы сдохнуть, как котенку в ведре, и всё тут.

– От тебя есть польза. – Чудовище взволнованно надувается. – Народ глёдхе не оставит нас в покое, пока не достанет турф. Слишком много, слишком неглубоко и слишком хорошо горит, когда сухой. А ты можешь сказать им, что турф достать невозможно, если вернешься.

– А не проще вам подыскать себе новое место для… коллекционирования?

– Безысходность. Это нарушит баланс: мало места и много соседей. А здесь я ращу Наших сыновей и Наших мужей. Мы не должны уходить и не хотим.

– В общем, мне и для тебя побыть мальчиком на побегушках? Черта с два.

– Утомление. Может, ты не хочешь вернуться в муравейник глёдхе?

На самый край бортика прыгает шрюп. Костлявый и чахлый, с непропорционально большим черепом на тонкой шейке, он похож на ребенка-рахитика, только с огромным желтым глазом на пол-лица. Но стоит моргнуть – и шрюп обрастает шубой, его глаз растекается надвое, а скользкая лысина уже и не лысина вовсе – густая шапка русых волос.

– Лешко! – с непривычки вскрикиваю я. – Кончай с этими фокусами!

– Я провожу дяденьку обратно! Можно, можно? – Морок смыкает ладони в умоляющем жесте. – Ну пожа-а-алуйста, дяденька Бр-р-руг!

– А мне-то какой прок, подруга? – фыркаю я, не обращая внимания на иллюзию мальчишки. Шенна как по указке ускользает в рукав куртки. – Лучше замочу тебя прямо здесь, и не таких громадин убивал. А дорогу… Думаешь, Бруг такой идиот, что сам ее не отыщет? Смелое заявление для одноглазого мешка потрохов.

– Уступка, – булькает тварь. – Мы сделаем тебе подарок. В знак наших благих намерений…

– Какой, к бесу, подарок?! – вскипаю я. – Торфа мне в карманы накидаешь?

– Огорчение. Мы покажем тебе ту, кого ты так стремишься отыскать.

– Надеешься купить меня моими же старыми воспоминаниями? Это я и сам могу. – Сплевываю в бассейн. – Что-то мне подсказывает, не обязательно убивать всех шрюпов, подруга. Достаточно расправиться с их маткой, – зло усмехнувшись, я командую Шенне приготовиться, – так что…

– Страх, – содрогается пупырчатая туша, замотав глазом по сторонам. Волнообразный голос звучит теперь гулко, отдаваясь испуганным эхом. – Мы видим, как много боли ты несешь. За тобой вереница мертвых. Как много незаписанных историй, утраченных знаний… Но Мы знаем больше всех них! Много больше!

– Не знаешь ты больше, а только больше врешь, – выдыхаю я, глядя на нее исподлобья. – Все вы, хоть твари, хоть люди, готовы высрать любую бессмыслицу, когда виснете на волоске от смерти. Твоя ложь с тобой в этой же вонючей луже и потонет.

– Отчаяние. Дай Нам шанс!

– Твой единственный шанс – сожрать меня. Только, боюсь, этот циничный ум тебе поперек горла встанет…

– Констансия здесь, в Бехровии, – гремит в голове. – Мы видели ее глазами Наших сыновей, мужей! И покажем тебе!

У меня перехватывает дух, когда в мысли врывается бессвязный сонм образов. Гардероб, ломящийся от пышных платьев всех цветов радуги. Медовые локоны, рассыпавшиеся по кремовым перинам. Откупоренная бутылка вина. Красное полусладкое из виноградников Аргалии, два полупустых бокала. На одном отпечатан след губной помады. По другому скользит палец, пробираясь от чаши к хрустальной ножке… Мужской палец.

Черная, беспощадная злоба ревущим потоком врывается в мозг. Слепая ревность, что голодный зверь, грызет насланные образы, впечатывает их в стенки черепа. И они, как наскальные рисунки, навсегда врезаются в кость.

– Даю тебе минуту. – Скрипя зубами, я приказываю Шенне подождать. – Но если ты солгала мне… Если вновь играла на моих чувствах, хитрая сволочь…

Раздается свист, рассекающий вязкий воздух болот. Чудовище-мать взрывается криком так, что закладывает уши. Ею овладевает какое-то слепое бешенство: она барахтается, бьет телесами по воде, а шрюпы носятся в замешательстве, суетливо привставая на задние лапы.

Я замечаю что-то пестрое под пастью чудовища. Что-то, к чему оно тянется зубастым отростком – и никак не может достать. Оперение бельта.

Новый свист разрубает ее неистовый рев, и Мать уже скулит от боли.

Я оборачиваюсь и не могу поверить своим глазам: на меня шагает Невкусный. Всё с тем же лицом, серо-непроницаемым, он размахивает кабаньим клинком, калеча и разрубая шрюпов пополам. Хрясь – чернильная кровь и ошметки осыпают жадный до влаги мох. Шварк – новые мазки украшают кирасу на его груди, видавшую виды, но блестящую от жира и воска.

– Где мой сын? – надломившимся голосом спрашивает он, прикончив недобитого шрюпа. – Я слышал! Ты кричал про Лешко!

– Слухайся барина. – Из темноты выныривает копье с насаженной одноглазой головкой. Следом появляется Габа. – Он в гневе страшон.

Чудовище всё скулит, беснуются ее отпрыски-самцы, и я с трудом могу перекричать всю эту какофонию страха, агонии и непонимания.

– Остановитесь! – Я вскидываю руки, словно сам утопаю в трясине. – Вы, шельма, не знаете, что творите! Она… – Меня сковывает ледяной ужас. Не от кабаньего меча, не от копья, но от возможности опять потерять Косту, так и не отыскав. – Тварь знает про Лешко! Да послушай же, пса крев! Она знает про…

«Про Косту», – хочу закончить я, но проглатываю слова.

Невкусный проходит мимо – и меряет меня долгим взглядом. Безразличным, разбитым и, кажется, выплаканным. Я отвечаю ему своим, беспомощно дрожащим, но поневоле ежусь, когда в ноздри бьет вонь льняной водки. Не потому, что мне неприятен запах перегара, просто почудилось на миг, что от егеря осталась одна скорлупа, выеденная скорбью и мукой неизвестности.

Этот человек свое прожил. И доживает лишь темной решимостью, бессмысленной и беспощадной.

– Прав я был, что заподозрил неладное. – Огонек тлеющей самокрутки освещает жесткие бакенбарды Радима. Он затягивается без рук, ведь держит меня на мушке самострела. – В ночи пошли за тобой, точно разбойники какие. – Псарь говорит невнятно, хоть и не щурится от дыма. – А ты ишь… с нечистью спутался, паскуда.

Обернувшись к Радиму, я не вижу схватки, но слышу творящийся там хаос. Похоже на звуки скотобойни, самой негуманной из всех скотобоен. Только топчется рядом Габа, гоняя одноглазых копьем.

– Вы ни черта не знаете, – резко бросаю я. – Эта тварь, может, и выглядит хуже некуда, но она не трогала Лешко. Он сам…

– Брешешь! – Радим обдает меня крепкой горечью махорки. – Еще слово, и будешь новой дыркой брехать. Шрюполюб выискался…

– Барин! – вздрагивает вдруг Габа, оттопырив губу. Выражение у него такое,