Начерно - Е.Л. Зенгрим

Южаки обступили нас, но сохраняли дистанцию, такую, чтобы не достали зобровы рога.

– Назовитесь! – звучно потребовал один из них, с самым пухлым плюмажем. Другие всадники, с грустно поникшими от дождя перьями, наставили арбалеты.

– Это я, Констансия! – Девчонка скинула плащ, порывисто спрыгнула наземь. Ноги ее от долгой езды затекли, и она плюхнулась в самую грязь.

– Коста…

– Панна Констансия! – Пухлый плюмаж поднял факел и остолбенел. – Не верю своим глазам!

– Я тоже! – Она разразилась плачем. – Тоже!

– Но как… Откуда?! – растерялся главный южак.

– Потом, пан ротмистр. – Она с трудом поднялась, приткнулась к его стремени, всё еще плача. – Дайте своей панне забраться!

Ротмистр оживился и послушно подал девчонке руку. Та уселась позади него, обхватив руками, как доселе обхватывала меня. Тело заколотило от нового, незнакомого чувства. Должно быть, то была ревность.

– Какого беса… – только и нашелся я.

Ротмистр взялся за ножны. Прочие южаки зашуршали арбалетами.

– Панове, – обратилась Коста к ним, – дайте нам объясниться.

Южаки замерли в боевой готовности.

– Что тут объяснять?! – вспыхнул я. – Живо пересядь обратно!

Смахнув с щеки прядь мокрых волос, Коста улыбнулась той же странно-печальной улыбкой, что и на хлев-палубе.

– Дальше наши пути расходятся, Брегель, – вздохнула она. В ее глазах была… радость? – Мы слишком разные, чтобы существовать душа в душу. Я вернусь домой, где мое место, а ты… ты останешься в таборе, где место тебе.

Уши отказывались принимать ее слова. Мысли путались, сердце сжал чей-то колючий кулак.

– Нет! – Я оскалился хорьком, вырванным из норы. – Ты сама говорила, что твой бог создал нас равными!

– Я врала, – просто и честно ответила панна Констансия, совсем не смутившись. – Сейчас тебе, наверное, жутко больно, но это пройдет. Когда-нибудь ты простишь меня, ведь я поступила единственно верным спо…

– Черта с два! Всё не может быть так! Не лги, что между нами нет связи!

– А ее и нет. – Констансия закатила глаза. – Таких, как твой отец, нельзя пускать в цивилизованный мир. Такие дикари не могут жить в мире, они только разрушают.

Я начал терять терпение, ладони потели кипятком.

– Да при чем здесь Саул! Я не он!

– Пока нет, – панна поджала губы, что я совсем недавно целовал, – но скоро им станешь.

Я как завороженный смотрел на Косту, шептавшую что-то ротмистру на ухо. Тот взмахнул рукой. Звякнула скоба арбалета, краткий присвист, грудь обожгло. Чудилось, стальной шершень ужалил меня под ребро, а жало прошло насквозь, да так и осталось внутри. Я покачнулся и рухнул в самую грязь, рыча от боли.

– За панну Диту, ублюдок, – выплюнул ротмистр.

Ишаки зачавкали по жиже, и чавканье это становилось все тише и тише. Из груди торчало жесткое темно-синее оперение. А я лежал на спине и смотрел в черное, щедрое на слезы небо. Казалось, оно плачет по мне. Точно мать, которой я не знал, умывала мое горящее поцарапанное лицо. Я не кричал, не корчился от боли, не порывался встать. Храпун торопил меня, тыкаясь мордой в сапог, но я продолжал лежать. Торопиться было некуда. Для меня во всем мире осталось только это скорбное небо.

Вдруг ночь лопнула гудом таборянского рожка.

– Вставай, Хорек, – прозвучал гробовой голос где-то над, – пора домой.

* * *

Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.

– Сними руки, Хорек, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.

Я отнял ладони от печки. На ней, начисто выбеленной, не осталось ни единого темного пятнышка.

– Вот это да, сынок, – хрипло хмыкнул отец. – Наконец-то, пса крев… Ты стал таборянином!

Он не отстегнул нагайку с пояса. Не решил снимать плоть с моих костей, как бывало всегда. Отец молчал, но этого молчания – моей заветной мечты – я не слышал.

В моей голове звучали чужие слова, ее слова. «Я врала», «когда-нибудь ты простишь меня» повторялось снова и снова. А я отвечал ей беззвучно, шевеля одними губами.

Черта с два, ведь ты сразу родилась сломленной, Коста. Жалкой южачкой. Однако я выправлю тебя, таков мой долг перед самим собой. Неважно где, неважно как, но я выслежу тебя и сделаю равной себе. Вышколю, вышкурю, выдерну из этой хрупкой белокожей обертки настоящие чувства. Даю тебе слово баронова сына, слово Брегеля.

«Ничего-ничего, Коста, – выкипая от ненависти, в который раз подумал я, – всем ведомо, что ложь лечится любовью».

А Брегель любит тебя.

Глава 11

Болото памяти

Бруг. Рюень, 649 г. после Падения

В Бехровии не принято вспоминать о прошлых потрясениях: об анархии первых веков после Падения; о горном королевстве, бесславно погребенном под кладкой кварталов; о расцвете церкви Упавшего и гражданской войне. Если вы спросите старожилов, вам даже не смогут ответить наверняка, кому принадлежали руины на болотах! В этом весь менталитет бехровцев: их больше волнует судьба новой Бехровии, чем ошибки, из-за которых Старый город ныне утопает во мхах.

Онандр Роалдссон, «Путеводитель по Жемчужине гор»

Ночь приплелась на болота шелудивым псом – исхудалым, зловонным, мокрым от вездесущей влаги. Оказалось, на хвост ей наступал дождь: гостем, незваным и осторожным, постучал в замшелую крышу постоялого двора, протиснулся меж битыми черепицами, зашлепал по трухлявым доскам пола, робко и неловко. Минуту спустя он осмелел – и зарядил вовсю.

Последним укрылся от ливня сам хозяин: сырой до нитки, он ввалился в дверь с вывеской под мышкой. «Чтоб краска не облупилась», – буркнул он, поставив дощечку у очага. Никто не решился сказать ему, что краска давно облезла, а надпись читается еле-еле.

Хозяин был слеп.

Он назвал двор Крайним, еще когда глаза что-то видели, и назвал неспроста. Это последний уголок на болотах, где пока водятся люди. Дальше – только непроходимая трясина и руины Старого города, излюбленное место тварей всех сортов. До войны, говорят, тамошние улицы не уступали по многолюдности нынешним бехровским. Теперь же в развалинах гуляет только ветер…

Мало кто осмелится залезть в болота так далеко, но вот в чем весь анекдот: мне надо дальше.

* * *

Еще утром я обивал пороги Глёдхенстага.

До тех пор я видел гремлинову башню лишь издали: с широких проспектов и в распахнутые окна масел-троса. Тогда она казалась мне высокой. Но впервые оказавшись так близко, я остолбенел. Массивное подножие Глёдхенстага, словно вырубленное из единой глыбы базальта, росло прямо из земной тверди. Витиеватыми изгибами вбуравливалось оно в главную городскую площадь Бехерплац, такую