Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Да как ты… – Южачка задохнулась от возмущения, и губы ее сжались в тонкую нить.

– А надоест – утопи в кадке, – невозмутимо закончила Михаль. – Лишний рот всегда лишний.

Южачка расширила глаза и побледнела пуще прежнего. Теперь и молоко показалось бы желтым на ее фоне.

– Разберусь, – нехотя ответил я.

– Разберешься, – кивнула Михаль и вышла.

Оставшись наедине, мы с южачкой минуту глядели друг на друга. Я – в ее янтарные глаза затравленного зверя, а она – в мои черные таборянские. Ее переодели в простецкую шерстяную тунику до колен, в какие рядили лежачих стариков.

– Ты меня убьешь? – всхлипнув, выдала она.

– А надо?

– То есть не убьешь? – Она утерла нос каким-то малюсеньким платком. Чудна́я.

– Пока не решил. – Я сел в кровати и поморщился. Ребра были туго стянуты полосками зобровой кожи. – Но будешь мешаться, выброшу в окно.

– Врешь. – Янтарь ее недобро сверкнул. – Мужчина не может поднять на женщину руку. Только если он не палач и так не решило Панское собрание, разумеется. А собрание созывают только при условии…

– Ты несешь бред, – нахмурился я. – У нас ничего такого нет и не было. Хочешь жить в таборе – живи по его законам.

– Дикарь! – Она недовольно сложила платочек уголком и посмотрела на меня свысока. – Да будет тебе известно, что пан Казимир приходится мне дядей. И когда меня не найдут на тракте, когда он поймет, где я… Он сам явится меня спасать! И приведет сюда тысячу драбличей, понял?

– И мы их растопчем, – пообещал я. – Слава Пра-богу, что наслал на ваши города коневал и все ваши кони издохли. А те, что не издохли, сделались такими слабыми на хребет, что и мозгляка не поднимут! – Меня взяла такая гордость за Пра, словно я сам раздувал моровые ветры по его указке. – Один таборянин стоит сотни южаков.

– А вот придет дядя Казимир, тогда и посмотрим.

– Пусть приходит, – фыркнул я. – А то чего ж южаки целый век Глушоту по границе обходят?

– Дикарь, – выплюнула она уже не так уверенно.

– Южачка, – съязвил я.

Девчонка зыркнула в сторону – туда, где в стол был воткнут тесак для разделки мяса.

– А если я тебя убью? – сощурилась она.

– Ну… Тебе натянут ошейник и потащат на цепи за Гуляй-градом. – Я усмехнулся. – Наутро от таких только цепь и остается. Глушота забирает.

Южачка замолчала, потупила взор и спросила, глядя в никуда:

– И на сколько я здесь?

– Навсегда, – без сомнений ответил я.

Я услышал, как протекает крыша – капли медленно, одна за другой срывались с потолка и тихо стучали о пол. Неужели в Глушоте дождь?

– На-все-гда, – по слогам произнесла южачка, будто пробуя это слово на вкус.

«Кап, кап, кап», – стучала вода. Стекая по белым, почти молочным щекам, разбивалась о скамью. Соленая южная вода.

* * *

Весна выдалась щедрой на дичь. Лоси развелись в изобилии и выедали даже зобровы пастбища. Волки же укочевали на север, не рискуя драть сохатых, заматеревших в гон.

Даже отец пребывал в приподнятом настроении. Он ставил меня к печи реже обычного, что радовало и меня, и мою настрадавшуюся спину. Но я не обманывался: должно произойти чудо, чтобы я перестал быть для него всего-навсего Хорьком.

А Глушота в чудеса не верит.

В одну из первых недель южачка спросила меня, не утерпев:

– Как тебя все-таки зовут?

– Хорек, – просто ответил я, нарезая шмат вяленой зобрятины. Уже и забылся другой ответ, который возможно дать.

Девчонка отложила мою черную куртку, которую подшивала, и закатила янтарные глаза. Латала доспех она всё так же неумело, как и доселе, зато больше не пугалась опухших пальцев и длиннющей зобровой иглы.

– Не устаю поражаться твоей прозаичности. – Она цокнула языком. – Не могут тебя звать Хорьком. Барона вашего зовут Саулом, Нира – Ниром. Даже эта девушка, от которой у меня мурашки по коже, – южачка поежилась, – зовется Михаль. А ты просто лесная крыска какая-то.

– Деды говорят, хорь может прогрызть дыру в спящем зобре и выесть его за три ночи. – Я пытался убедить не столько девчонку, сколько себя самого.

– Фу, гадость какая. Но разве возможна такая кондиция, чтобы человеку, пусть и такому дикарю, как ты, не дали при рождении порядочного имени?

– Не твое дело, – огрызнулся я. – У самой-то, поди, порядочное имя?

Она сложила руки, красные от шитья, на коленях и самодовольно выпрямилась. Янтарные глаза сделались карими под вуалью густых, странно темных ресниц.

– Констансия, – гордо проскандировала южачка. – Так звали мою бабушку, а она кровь от крови пана Леха, который, смею заверить…

– Дурацкое имя, – отмахнулся я, жуя кусок зобрятины. – Больно длинное.

Южачка вскочила на ноги, забыв про куртку, что валялась теперь на полу.

– Не моя вина, – воскликнула она, задрав маленький подбородок, – что твой интеллект настолько примитивен, раз ты не в силах запомнить такое длинню-у-ущее имя!

– Коста подойдет лучше, – прикинул я наспех. – Не таборянское, но и не нудное.

– Тупое, дикарское имя.

– Вот и будешь Костой, – я прыснул, проглотив кусок, – тебе подходит.

– Не буду.

– Тогда останешься южачкой.

– Ладно, буду Костой, – передразнила она меня, вновь закатив глаза, – но только при условии, что ты назовешь мне свое имя. Настоящее.

Попялившись на кривые ломти зобрятины, вышедшие из-под ножа, я наконец сдался.

– Брегель.

Она взглянула на меня смертельно серьезно, задумчиво сжав губы. Чтобы потом взорваться пронзительным хихиканьем. Смеялась она так же, как и делала всё прочее, – по-южакски чудно́. Крепко зажмурившись и с вечным оскалом безупречных зубов.

– Нет, – отдышалась она, – Хорек действительно звучит в тысячу раз лучше!

– Шельма, – пробормотал я под нос.

– И ты еще мое имя дурацким называл!

* * *

Середина лета. Зной пришел так же неожиданно, как и ночные грозы. Днем зобры изнывали от жары, ленились, плохо нагуливали жир. А в сумерках, измученные громом, ломали стойла на хлев-палубе. Молнии дырявили Глушоту, а она скрипела горящими соснами, курилась торфяниками, чем бередила дичь и лесных бесов.

Пастбища полыхали, и отец сделался гневливым.

Он повел Гуляй-град на север, вслед за волками, которые были тому несказанно рады. Охочие до зобрятины, они сходили с ума, покушались на всадников, получали отпор и покушались сызнова. Послав меня и парочку таборян на волчий промысел, барон никак не ожидал, что мы вернемся с пустыми крюками. Но страшно было другое: мы недосчитались одного таборенка, еще безбородого, однако охочего до жатвы.

«На южаков не взяли, – бравурничал он, – так я столько серых хвостов добуду, что в грядущий раз точно возьмете».

Таборянская