Начерно - Е.Л. Зенгрим

сгибает и разгибает колено, но стопа его не слушается. Она словно решила жить по-своему и теперь только лежит и еле-еле, нехотя, подергивается в такт его движениям. – Ты мне ногу, походу, сломал… Больно, евойный, как же больно!

– О, дружище. – Я вздыхаю, мечтательно прикрыв глаза. – Мы только начали!

– Оставь меня, отвали, – хнычет Мякиш, зачем-то обхватив перебитую конечность. – Кто тебя нанял? Да кто ты такой! Что ты, лявра, такое!

– Я? – Почесываюсь под кадыком. – Я Бруг. Полегчало от этого?

Лих порывисто хватает меня за плечо, оборачивая к себе.

– Ты сдурел, дядя? – шипит он, испепеляя меня взглядом меж складками палантина. – Сначала лицо ему показал, теперь еще и назвался! Дальше что? Адрес оставишь?!

– Бруг разберется сам, – стальным тоном отвечаю я, грубо оттолкнув парня. – Будь дружищем, подожди снаружи. Паси коридор и всё такое, ладно?

– Права была сестра, – чуть ли не рычит Лих, отмыкая дверь, – ты только всё портишь.

– Да-да, а теперь погуляй там, пока взрослые разговаривают, – язвлю я.

Но Лих лишь молча хлопает дверью.

– Пса крев! – Я сплевываю в угол, вновь обратившись к Мякишу. – Подростки в этом возрасте просто невыносимы… Напомни, на чем мы там остановились?

У меня перехватывает дыхание, когда я вижу Мякиша тянущим из-под кровати знакомый до боли предмет – продолговатый металлический цилиндр.

Спертый воздух комнаты застывает, а время становится тягучим, что ледяной шнапс. Вот Мякиш разворачивается ко мне корпусом, и руки его, сжимающие цилиндр, движутся следом плавно по дуге. На подбородке у него мокро от слюней. Под носом тоже мокро, но от другого. Мякиш жалок, слаб, пьян и сломан в ноге, зато в глазах его окаменела тупая, баранья ненависть. Вперемешку с ужасом, однако всё же ненависть. А она – уж Бруг-то знает – творит чудеса.

Я срываюсь с места, но слишком поздно. Черная спиральная воронка на конце цилиндра уже смотрит на меня. Палец Мякиша вдавливает рычажок. Мои кишки сводит спазмом.

Щелчок.

– Вот же…

Это говорю не я, а Мякиш.

– …лявра.

Потому что после щелчка не происходит ничего.

И я, докручиваясь в замахе, выбиваю проклятый цилиндр из его рук. Окованный башмак оставляет на дьявольской игрушке вмятину, и цилиндр, отскочив от края тумбочки, с осуждающим скрежетом откатывается ко мне обратно. Как бесхарактерная псина, которую побивают палками, но которая, несмотря ни на что, всегда возвращается на хутор.

– Носишь с собой маслобой, носи и масло в нем. – Я ставлю ногу на цилиндр. Он, кажется, совсем не против. – Какая все-таки послушная штучка. Сразу признала, кто здесь главный… в отличие от тебя, Мякиш.

Тот с трудом, пыхтя и тужась, встает на четвереньки: подняться на ноги ему не дает сломанная голень. И мой предупредительный пинок.

– Слышь, браток… как тебя там, – задыхается Мякиш, тяжело повалившись набок, – Бруг, да?

– Верно, дружище.

– Давай мы, это, забудем всю евойную ссору? – Мякиш бегло косится на маслобой, придавленный моим башмаком, и вновь упирает взгляд в пол. – Ты ж завалил парней, да? Ну шо, мы, евойные дети, сами виноваты, что полезли. Дык я тебе прощу их, хошь? А ты…

– Не стану тебя трогать? Отпущу? – паскудно улыбаюсь я. – Хрен тебе.

– Да что я тебе заделал?! – взвывает Мякиш, беспомощно хватаясь ногтями за вздутые половицы паркета. – Мне спать не можно, жить не можно! Всяк раз перед глазами парни мертвые! Яйцо без башки, у Шпалы шея скручена кишкой! И горелые оба. От моего, лявра, масла. – Мякиш мотает головой, словно пытаясь отбиться от налетевших образов. – Но не мог же я их так оставить! И еще рожа твоя… половинчатая… На кой мучаешь меня, евонный ты сын?!

– Вот на кой. – Я задираю куртку и рубаху под ней, так чтобы было видно часть моего живота. – Это помнишь?

Глаза Мякиша удивленно расширяются, но он быстро отводит их, болезненно сглотнув. Похоже, мой рубец – не самое приятное зрелище. Еще бы, кто будет любоваться безобразным узлом плоти величиной с мою пятерню? Мало того что форма дурацкая, точно вывернутая наизнанку каракатица, так еще и цвет как у кричащего младенца. Фу, аж самому отвратительно.

– Что, не нравится смотреть? – Моя ухмылка опадает, и уголки губ изгибаются вниз, в горькую гримасу. – А можешь представить, каково это ощутить?

– А парням хорошо было?! – Пиявка-губа Мякиша приподнимается, обнажая неровные зубы. – Когда ты их на куски рвал?! У Яйца жена осталась, дочка малая, а Шпала вообще из сиротского…

– Мне плевать, – обрываю я Мякиша и поднимаю с пола маслобой. – Как там твой Шпала говорил? «Съел пирожок – плати должок», кажется?

– Погодь, евонн… Бруг, годи! – Мякиш выставляет вперед руки, когда я делаю шаг к нему. – Хошь, я те заплачу? Много грошей! Я не лявра какая, слово держу!

– Заплатишь… И как же, дружище?

– Наши братки, ну, калековцы-то… – Мякиш сбивается, говорит рвано, и глазки его бегают туда-сюда, по моему лицу, через маслобой и к окованным башмакам, будто пытаются предугадать, ждать ли нового удара. – Они… Мы то бишь… На старом масел-депо засели… Под снос оно, рядком с «Усами бедного Генриха». Мне там за евонный спор мошну торчат. Ты скажи, что от меня, а пацаны-то забашляют.

– Договорились, – неожиданно улыбаюсь я по-таборянски зловеще, взвалив маслобой на плечо.

– Фух, лявра. – Мякиш обмякает, по лбу его стекает крупная капля пота. – Аж камень с души, евонный ты… Простили друг дружку, и ладно…

– И не говори! – Я захожусь смехом, Мякиш тоже смеется, но по-другому, нервически.

Я запоминаю его лицо, блестящее от испарины, опухшее, с губами-пиявками и красными глазами. И аккуратно, почти любовно укладываю в свой чуланчик памяти.

Чтобы потом со всей дури приложиться по этому лицу стальным цилиндром маслобоя. Мякиш не успевает и вскрикнуть, только обмякает на разбитом полу, а я продолжаю бить. Бить и попадать, ломать и вдалбливать. Наношу удары по голове один за другим, с оттяжкой, на выдохе. В стороны летят щепки и брызги, пыль мешается с красным. Цилиндр сначала глухо чеканит о кости черепа. Потом начинает чавкать. И в конце уже сам маслобой трещит, сминаясь в кривой окровавленный кусок металлолома.

Когда я заканчиваю, голова Мякиша ровным слоем распределена по комнате. Только тогда, отбросив маслобой, вытираю руку о куртку, но та оказывается не чище. Впрочем, куртке не обидно. Напротив, она довольно урчит, пока под башмаками собирается теплая лужа крови, неторопливо наполняя выщербины в паркете.

Какая ирония: назвался Мякишем – мякишем и стал.

– Да, – тяжело дыша, говорю я, – теперь Бруг простил тебя.

Вдруг за спиной распахивается дверь.

– Что за… – доносится голос Лиха. – Курва, что ты