Начерно - Е.Л. Зенгрим

«Гадость евонная». Хотел, чтоб я «сдох за Калеку», но избавиться от моего тела не успел. Или просто масло кончилось? Этому утырку следовало начинать с меня, а не с Яйца или Шпалы. С ними-то мы рассчитались сполна, а вот этому третьему будет много хуже. Уж с ним-то я поиграю как надо!

– М-да, дядя, негусто. – Лих пожимает плечами, заворачивая обратно в шуршащую ткань неровные корочки каких-то документов. Страницы одеревенели и сплавились в твердые плитки, ничего не прочесть. Теперь ими только клозет облицовывать, пса крев…

Зато следующий куль радует меня больше. В промасленном бинте лежит настоящее сокровище. Нетленное, будоражащее воспоминания! Короткий, усохший, скрюченный…

– Вилли, дружище, ты ли это! – победно вскрикиваю я, подняв обрубок пальца над столом. – Скучал по своему попутчику? А, етить?!

Кум Кибельпотт заметно сбавил в весе, осунулся, стал легким, точно прошлогодняя веточка. Узкое колечко из фальшивого золота, кажется, еще ярче блестит на фоне побуревшей кожи, лучится радостью встречи! Разве что сидит не так туго, слегка болтаясь меж выступившими костяшками.

– Э-э-э, – вмешивается Лих, чуть поколебавшись, – кажись, это лучше не трогать…

– С чего вдруг? – фыркаю я, водя кусочком Кибельпотта в воздухе. Вилли довольно порхает в свете фонаря, потом пикирует хищным сапсаном… И замирает у самого дна коробки, чтобы вновь вынырнуть оттуда дельфинчиком. – Ты разве не видишь: у нас тут встреча старых приятелей!

– Но он же типа… того, – Лих искоса поглядывает на меня, на Вилли и снова на меня, – давно в жмуриках.

– Вот поэтому он и не твой кореш, пацан. – Не спросив ни у кого разрешения, поселяю Вильхельма Хорцетца во внутренний карман куртки. Шенна недовольно сжимает меня в талии.

«Ай да Бружище! – восторженно нахваливает меня куртка. – Добытчик! Всё в дом, красава!»

– Ну и прилетит же мне на орехи, когда Табита узнает. – Лих качает головой, сжав губы. – А уж если Вилка просечет…

– Да не трусь, дружище. – Я похлопываю себя по карману и доверительно улыбаюсь. – Никто не узнает, верь Бругу. Вилли так вообще молчун, каких поискать.

– Если спросят, я тут ни при чем, а ты сам спер ключи у деда, лады? – предупреждает пацан. – И тебе говорили, что ты тот еще псих?

– Твоя сестра постоянно об этом напоминает, – отмахиваюсь я. – Зато с Бругом не соскучишься, а?

– Эт точно. – Я замечаю, как по лицу Лиха проносится тень усмешки. – Ладно, давай типа улики обратно уберем, а то мало ли… – Он возвращает бумажный отчет в коробку и уже тянется к разбросанным сверткам.

– Погоди, а это что?

– Каналья… – Парень тихо подвывает от досады, почти дотянувшись до неприметного спичечного коробка.

– Прячешь что от старины Бруга?

– Да ничего! Наверное… э-э-э, тоже угли? – быстро находится Лих, но глаза его подозрительно бегают туда-сюда.

Если потрясти коробок, внутри постукивает, будто там жуки. Я собирал таких, когда был мальцом. Высохнув, они точно так же стучали в старом отцовском кисете… пока отец не нашел их и по старинке не взялся за нагайку. Но в коробке́ жуков нет, только пара окаменевших окурков. Выгоревших до самого фильтра, потом размокших и высушенных снова.

– Это откуда? – хмурюсь я, разглядывая почти кремированные сигареты.

– Не помню, дядь. – Лих нервно перебирает пальцами перевязь шпаги. – В углу каком-то зассанном валялись… Там еще гумна куриного было – хоть лопатой греби! А Вилка дурастая собирать заставила меня, бе-е-е…

В углу. В памяти всплывает дурно пахнущий птичник в Прибехровье. И тень от него, где кто-то возится с крупным цилиндром. Тот еще не плюнул маслом, но бок уже обжигает болью, и боль эта звучит как «сплит-сш-ш-ш». А еще как «гадость евонная».

Я без брезгливости ворочаю окурки пальцем. Окурки как окурки, вот только с одной стороны расчерчены розовым. Краска уже растрескалась и облупилась, частично – я уверен – впиталась в фильтр и вышла с дымом, осев в легких курильщика. Но кое-где остались различимы малюсенькие черные символы.

– Ты знаешь, что тут написано? – спрашиваю у Лиха, выложив три окурка рядом.

Парень с достоинством улыбается. Посмотрите-ка, как горд собой!

– А то ж! – почти светится он. – Это в «Вялом бутоне» такие выдают, вот на бумаге и цветочки напечатаны. Типа платишь за комнату и можешь сколько угодно сигарет со стойки брать. Они там прямо в вазочке навалены, ну, завлекалочка такая. – Лих чуть морщится. – На вкус дерьмо, зато бесплатно.

– «Вялый бутон»… – проговариваю я, как будто эти слова о чем-то мне говорят. – Судя по названию, дешевый бордель, где из постояльцев только клопы и запойные пьяницы.

– Был когда-то. – Лих вдруг опускает взгляд. – Э-э-э, я сам не знаю, мне пацаны рассказывали! Но как старая хозяйка померла, девочки разбежались кто куда… Говорят так. И там теперь только постоялый двор, а название не сменили. В Прибехровье репутация много значит, дядя!

– В Прибехровье. – Я задумчиво чешу в бороде. – Далеко отсюда?

– Да не, одна остановка на масел-тросе. Считай, рядом.

Что ж. Когда других зацепок нет, и двухнедельный бычок – недюжинная находка.

– Какие у тебя планы на вечер, дружище? – одергиваю Лиха.

– Ну, мы с тобой сейчас в обход пойдем, – парень усиленно трет лоб, – потом дед попросил травок каких-то купить, Вилка – в скобяную лавку метнуться… Вечером свободен типа. А что?

– Теперь ты вечером занят, дружище, – недобро хмыкаю я. – Устроишь Бругу экскурсию по злачным местам.

* * *

Вечер обнял Прибехровье сумрачным саваном. Небо заволокли не то облака, не то хвосты заводских труб, и ни одной звезде не удавалось проморгаться сквозь этот нерукотворный купол. Небо стало под стать земле – угольно-черным, унылым. Тощие, вытянутые по струнке фонари разбавляли темень бледными островками света, из окон домов опасливо поглядывали лампы и свечи, сверкая рыжими глазами в щелях между шторами и ставнями. Иногда по переулкам, словно вспугнутые животные, проносились пыхтящие шагоходы и, ослепив вспышкой мутных фар, исчезали за ближайшим углом.

Вторник – скверный день. Не такой скверный, как понедельник, но до заветного выходного, как ни крути, ждать целую вечность. Прибехровцы понимают: завтра опять батрачить на опостылевшей работе, и оттого на улице непривычно тихо. Порой мягкий свист ветра прерывается лаем брехливого пса, чуть чаще взрыкивает бальзамник случайного шагохода, а совсем редко кого-то громко тошнит в соседнем дворе… Но в остальном – тишь да гладь, оглушающее умиротворение.

– Мальца еще пройдем и будем на месте, – обещает Лих, шагая рядом. Он на ходу поправляет малиновый палантин[9] в крупную клетку и ежится от холода. Надо сказать