Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Катя, нет!

Шипение. Подсвечник вонзается в мягкое и катится вниз. За ним неуклюже топочет туша.

Я с трудом привстаю на четвереньках, хотя ребра так и норовят отвалиться от грудины. Мои глаза наконец привыкли к темноте, и в самом конце прихожей я вижу Миртски. Он цел и невредим, стоит на ногах – и неистово дергает входную дверь. Где твой ключ, Миртски?! Наверняка у Элишки.

Вот что бывает, когда даже дом за тебя запирают другие.

В вершке от моего носа опускается босая стопа. Кожа на ней неровная, как наждачная бумага, вся в струпьях от коросты. У меня замирает сердце, я стараюсь не дышать. В пересохшем горле словно порвался бубон, и что-то горьким дегтем пролилось внутри.

Катаржине нет до меня дела. Она медленно проходит мимо, скрестив руки на отвратном животе. Миртски больше не колотит дверь – колотит его самого. Прижался к полотну, как распятый, и хватает ртом воздух.

Пройдя гигантский гардероб из мореного дуба, одержимая замедляет шаг. Она приседает на корточки и ставит на пол неказистую статуэтку. Четыре лапы, покатая спинка, оканчивающаяся гладким безухим шариком на конце. Да это же…

– Посиди тут, Зоечка, – скрежещуще-ласково просит она кошачьи мощи, – мы с папой чуть-чуть поговорим.

Миртски не успевает издать и звука. Катаржина вмиг вырастает возле него, задирает ногу выше головы – и шершавой пяткой вбивает мужа в пол. Он падает плашмя, лицом вниз, ломая вешалку с плащом старика. Та издает громкое «хруш», и палки летят во все стороны. Миртски хрипит, ворочается, однако графиня прочно держит ногу у того на лопатках.

Корчусь от боли, но все-таки встаю. Встаю, чтобы увидеть, как Катаржина обеими руками хватается за бедро Томаша и круто вращает по часовой. Нога хрустит, делая полный оборот, и мужчина воет не своим голосом. Он отрывает заплаканное лицо от пола и, брызгая слюной, снова утыкается в паркет. Размазывает кровь и сопли по полу и воет, воет, воет…

– Не кричи так, – строго шикает графиня, – у тебя еще много суставов, наиграемся вдоволь.

Когда я дохожу до гардероба, Катаржина справляется со вторым бедром. Отдающийся в ушах хруст, стук обмякшей ноги по доскам – новый вой. Раньше Миртски по-дурацки дрыгал одной ножкой, точь-в-точь кузнечик с оторванной лапкой, теперь не дрыгает вовсе. Только царапает ногтями щиколотку жены, от которой, как штукатурка, отпадают пласты ороговевшей кожи.

– Эй, дрянь! – Мой голос надломился пополам.

Одержимая оборачивается. В одной руке она сжимает запястье Томаша, а другой надавливает на локоть. Ее зрачки всё так же дрожат, пока она смотрит одновременно и на меня, и куда-то вбок, будто видит нечто, что недоступно человеческому пониманию.

– Очередь, – бессмысленно улыбается она.

Я заношу башмак.

– Хотел сказать, – во рту погано, – к черту Зоечку.

Когда опускаю тяжелую подошву, кошка превращается в сломанный детский конструктор. Катаржина смотрит как зачарованная, хватка ее ослабла. Тогда я топчу останки снова, и так пока от нее не остается безобразное крошево.

И тут до одержимой доходит. Тварь встает на четвереньки, широко расставив конечности, и выгибается так, что надутый живот почти касается пола. Нижняя челюсть опущена неестественно сильно, и видно ряд подернутых гнилью зубов, вполне человеческих – но оттого еще неприятнее смотреть в эту пасть. Из бабьего рта, обведенного красной помадой, вываливается толстый кобылий язык, жирный и беспокойный. Такой всегда вырастает у заложных, что зовутся кульмыхами.

Катаржина визжит так, что стеклам впору разлететься, и несется на меня. Я пытаюсь увернуться, а после ударить в довесок, но бес быстрее. Колено обжигает там, где она коротко, в один укус впивается зубами – и тут же отскакивает. Оно не гнется, я припадаю на больную ногу.

Тварь утробно гудит, ходит кругами, шлепая языком по мосластым плечам, а после срывается с места. Выбрасываю кулак, целясь в самое гадкое – опухшее брюхо, – и рука мягко проникает внутрь, словно я бью пуховый тюфяк. Катаржина закручивает язык колечком, шипит, но скорее от удивления.

И одним тычком вышибает из меня воздух.

Спина встречается с гардеробом. Я задыхаюсь, и вовсе не от того, что насыпалось с верхних полок. Уверен, какие-то ребра придется собирать по кусочкам. Если придется, конечно: дело-то дрянь.

Я жду нового удара, который меня добьет, но его не следует. Бес стенает над Зоечкой, растоптанной в крошку. Кружится, как заведенная, посыпая голову прахом, разбрасывает мелкие косточки и остатки вешалки. Елозит кобыльим языком в щелях меж половыми досками. Она что-то наговаривает, но выходит колдовская тарабарщина – язык слишком набух и уже не помещается во рту.

Гардероб немного покачивает после нашего с ним рандеву. К укушенной ноге прибило палку. Так, Бруг, соберись.

Опершись на здоровое колено, вставляю обломанный конец вешалки между шкафом и стеной. Вкладываю оставшиеся силы в это движение и… ничего! Чертову мебель только малость расшатало.

Графиня слишком поглощена похоронами кошки, но сколько еще это будет продолжаться? Вперед-назад, надавить и отпустить. Щель становится шире, и я уже могу втиснуть плечо. Надавив на самодельный рычаг, я влезаю в проем и жму всем телом. От напряжения, боли в грудине и ноге – от всего этого дерьма я громко выдыхаю, и напрасно: Катаржина слышит меня. Когда она оборачивает скукоженное лицо, гардероб уже валится, как срубленный вековой дуб. Но одержимая услышала, всё поняла – и скользит в сторону Миртски, вытирая брюхом прах.

Зубодробительно громыхает, прихожую заволакивает дымкой. Я пытаюсь откашляться, однако грязь забилась даже в бороду. А когда унимаю кашель, вновь слышу шипение. Шипение Катаржины Клаугет, расплющенной шкафом ниже пояса.

– Ты смог… – Миртски харкает пылью. – Не верю!

Графиня тоже не верит, извивается, но не может выбраться из-под завала. Она даже сорвала с себя сарафан, обнажив пустые бурдюки грудей, и никакого прока: со сломанным тазом не побегаешь, сколько по полу ни скреби.

– Ну же, чего ты ждешь?! – Миртски пробует сесть, но только хныкает. – Добей ее!

– Это не по догмату, – отказываюсь я, опершись на гардероб. Перед глазами всплывает лицо Элишки. – Ее должны обследовать. В Башне.

Катаржина начинает крутиться волчком. Она думает выкрутить себе суставы, раскрошить позвоночный столб – и слух режет от этого хруста. Не сдается, отродье. В один момент не выдерживает ее человеческое тело: живот лопается перезрелым гранатом, и органы вытекают слизистым, нимфозным волдырем. Брюхо графини расползается, как вишневое желе на солнце, а одержимая делает только хуже.