Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Ну да. А потом ты передумал.

– Ой, да иди ты! Во, точно она!

Внутри двадцать восьмой стоит громоздкий стальной ларь, обмотанный толстым кожаным ремнем столько раз, что напоминает рулет из ветчины. Лих сует мне фонарь, а сам берет ларец и опускает его на стол у стеллажа.

– Давай-ка ты сам, дядя. – Парень вновь выхватывает у меня фонарь, словно это какая-то игра, а взамен сует маленький ключик. – А то мне уже хватило.

Пожав плечами, я отдираю от ремня пряжку, лениво разворачиваю полоски кожи. Когда дело сделано, берусь за ключик и на раз-два разбираюсь с замыкающим механизмом.

– Ну, и чего ты в штаны наложить успел, дружище? – ухмыляюсь я, поддевая ногтем крышку. – Железные ящики не куса…

Из черного зева контейнера сигает змея. Толстая, с серебристой чешуей, она скользит прохладным телом по моей шее – и стягивает горло кольцами. Давит туго, бешено – так, что я не могу вздохнуть. Рука сама, быстрее, чем я успеваю подумать, хватается за змею…

И натыкается на гладкий металл.

– Шенна! – выдыхаю я, когда хватка Цепи ослабевает. – Пса крев, это ты, красотка!

Цепь сдавливает шею опять, но уже ласково. Она выгибается, точно спина кошки, и несколько крупных звеньев одно за другим гладят заросшую щеку. В ответ я отворачиваю ворот куртки, и Шенна застенчиво-медленно, будто успела отвыкнуть от этого, заползает под одежду и обвивается вокруг груди. По коже идут мурашки.

«Брось телячьи нежности, брательник! – завистливо взвизгивает куртка. – Пора делать грязь!»

Я мысленно соглашаюсь с ней. Пора.

– Типа встреча родственников, да? – вдруг прыскает Лих, до этого беззвучно наблюдавший за нашим воссоединением. – А чего не поцеловались?

– Могу тебе устроить чмок от Шенны, – скалюсь я, протянув парню руку. – Думаешь, она забыла, как ты ее шпагой гнал по мостовой?

В рукаве сверкает округлый конец Цепи, скользнувшей по тыльной стороне ладони.

– Э-э-э, как-нибудь в другой раз. – Лих делает вид, что ему всё равно, но пальцы-то дернулись к шпаге. – Я вообще типа рад за вас! Тетя Таби сказала, мол, ты достаточно себя проявил, чтоб не с пустыми руками на задания ходить. Да и дед за тебя поручился…

– Приятно, пса крев. – Улыбаюсь, пока Цепь шуршит под курткой. – Только я вот что хотел узнать, дружище… Листок от Строжки у тебя далеко?

– Да не, вот он, – Лих обмахивается им, точно аргальская байяночка веером, – а что…

Быстрее, чем парень успевает договорить, я вырываю листок из его пальцев.

– Эй! Слышь! – Лих пытается обойти меня сбоку, подпрыгивая капризной собачонкой, однако я снова и снова поворачиваюсь к нему спиной. – Отдай быро!

– Тихо, тихо! – Я жадно впиваюсь глазами в длинный список ячеек с пояснениями. – Я только одним глазком гляну, и всё!

– Верни, дядя! Мне ж влетит! – Лих пытается пролезть у меня под локтем, но я так крепко зажимаю его под мышкой, что парню остается только трепыхаться в моих дружеских объятиях. – Ай, да иди ты…

Так-так-так, «Рюень, 6-е»… Кажется, оно. В билете на маслорельс было отпечатано, что я должен прибыть этим числом. Так, а адрес какой? «Улица Преподоб…» А впрочем, на кой черт мне эта информация? Ты ж до сих пор ни беса здесь не знаешь, Бруг. Опа, а вот и номер ячейки.

– Дружище, дай ключики, а? – Для пущей убедительности я сжимаю Лиха сильнее.

– С какого это хрена, дядя?! – сопит он, отчаянно дергаясь.

– Потому что я тебя из коллектора вытащил! – Я неожиданно ослабляю хватку, и парень вылетает у меня из-под мышки, точно птичка из клетки. И чуть не распластывается на столе, опрокинув стальной ларец.

Раздается оглушающий лязг, и я поневоле зажмуриваюсь. А когда открываю глаза, то вижу, что Лих от испуга подскочил, как ужаленный, и взгромоздился пятой точкой на тот самый стол.

– Каналья, так же и опорожниться можно… – шепчет пацан, сжав свой модный черешневый жилет в том месте, где колотится сердце.

– А если тебя маслом заправить, ты и на люстру запрыгнешь? Ладно, я вообще-то вот о чем. – Давясь приступом хохота, продолжаю через силу: – Бруг тебя тогда вытащил и в благородство играть не будет. Не то чтобы я тебя к чему-то принуждал, но… – Подмигиваю, паскудно усмехнувшись. – Но так мы будем в расчете. И ты сможешь помахать своей зубочисткой, – я киваю на Сираль, чудно́ оттопырившийся от поверхности стола, – в поединке с дядькой Бругом.

– Идет, – мгновенно реагирует Лих. В глазах его загорается знакомый нездоровый огонек азарта. В воздухе звенит связка ключей.

– Вот и круто, дружище. – Поймав колючий железный клубок в кулак, я снова сверяюсь со списком. Но яснее не становится, и я лишь беспомощно бегаю взглядом по номеркам на шкафу.

– Какой там? – Лих заглядывает мне за плечо. – Всё ж просто!

– Ну так покажи, умник хренов, – кривлюсь я. – Шестое рюеня.

Лих легко, почти танцуя, проходит мимо сотни одинаковых ячеек и, сделав насмешливый реверанс, торжественно указывает на одну из дверец. Похоже, нога его залечилась как надо. Недаром на Западе столько отваливают за алемброт…

– Прошу! – встав на одно колено, тычет Лих обеими руками.

Я хмыкаю в бороду и беззлобно отпихиваю парня от шкафа. «Замотал уже паясничать», – как бы говорит этот жест.

Разобравшись с замком, вынимаю из ячейки обыкновенную картонную коробку. И только бумажная бирка на крышке – «Рюень, 6-е, 649 г. о. п.» – вызывает слабое томление.

Внутри коробки куча загадочных свертков, а под ними – кипа бумаг, прошитых нитками поверху. Чтобы до них добраться, приходится разбросать все кульки по столу.

– Э, дядя, аккуратнее! – шипит на меня Лих, когда одна из вещичек чуть не укатывается на пол. – Мне ж Табита уши оторвет, если чего…

В бумагах ничего толкового не нахожу. Дата, время, описание места происшествия, имена цеховиков, проводивших опись… Целый пласт букв, выведенных витиеватым почерком Вилки, посвящен найденным трупам. Но вот в чем загвоздка: мертвецов, согласно отчету, было три, а описаний тел – только два. Третьего листа точно и не существовало, и лишь маленькие обрывки бумаги на нитках утверждают обратное. Последнее «тело» описали, вот только не стали делиться результатами. И что-то подсказывает мне, этот третий лист хранится в надежном месте. Наверняка где-нибудь под матрасом Табиты или в комоде Строжки.

Я присматриваюсь к сверткам. В самом длинном, пергаментном, лежит ножик. Когда-то он был перочинным, но теперь от рукоятки остался лишь мажущийся уголек, а винты прочно прикипели к основанию клинка. И больше нож не складной. Зато до сих пор пахнет кислым.

От знакомого запаха сводит шрам на животе.