Начерно - Е.Л. Зенгрим

на груди. Моя куртка согласно скрипит, точно соревнуясь в музыкальности со штанами девчонки. – Строишь из себя белую и пушистую, а язычок у тебя тоже как у таборянки.

Вилка дует на челку, и та обнажает второй глаз. Как и его брат-близнец, он смотрит на меня с нескрываемой неприязнью.

– Тебе следовало уйти, когда была возможность, – упрекает девушка. – Не боишься, что найду для тебя другой такой ошейник?

– Так хочется меня приручить? – усмехаюсь я. – Что, тетушка Табита не разрешает завести щенка?

– Нет. – Она делает шаг мне навстречу, порывисто, как шквал штормового ветра. – Только хочу понять, что нужно сделать, чтобы ты исчез из нашего дома. – Вилка щурит глаза. – Заплатить? Отравить? Зарезать во сне?

– Для начала, красотка, – я вздыхаю, – дать мне вымокнуть в водичке часик-другой. Можешь потереть работяге Бругу спинку, если нечем заняться.

В ответ она неестественно смачно, по-мужски сплевывает на пол.

– Так я и думал, подруга. – Я пожимаю плечами. – Кажется, любезности кончились.

Подхватив бадью на руки, я ровным шагом направляюсь к двери. Вилка настороженно, как дикое животное, обходит меня полукругом и оказывается сзади. Я же пытаюсь нащупать ключом замочную скважину.

– Зачем ты вытащил Лиха? – вдруг спрашивает она.

– Чего? – переспрашиваю я, ковыряя дверь. – Не знаю. Надо было бросить его помирать там, что скажешь? А тут Бруг что-то… – ключ проникает в отверстие, – сглупил.

– И это всё? – скалится она, вновь недоверчиво скрестив руки. – Единственное, что держит здесь таборянина, – это его таборянская тупость?

Дверь поддается с натужным скрипом, и я заталкиваю бадью внутрь.

– А еще жратва, теплая постель и его таборянская Цепь, – заканчиваю я, обернувшись к Вилке лицом. – Бругу жу-у-утко дорога его Цепь.

– Мой тебе совет: получишь цепь – уходи. И помни, лишь один косяк, и…

– Непременно, подруга. – Ослепительно улыбаюсь на прощание и закрываю дверь перед носом Вилки. Но замок не звякает, а дверь резко останавливает ход, будто наткнувшись на камень. Виной тому туфля Вилки, втиснутая между дверью и косяком в последний момент.

– Спасибо, – напоследок бросает Вилка. От нее это слово звучит так, словно сказано нечаянно и впопыхах. – За брата.

Туфля так же быстро исчезает из щели. А когда я наконец нахожусь с ответом, мягкие шаги уже слышатся на лестнице, отдаляясь с каждой секундой.

– Обращайся, – невольно отвечаю я, застигнутый врасплох.

И тут же запираю дверь, как бы испугавшись неуместности оброненных слов. Или того, что обронил я их самому себе.

«Не верь никому, Бруг-Бружок! – верещит в голове тот самый голос из коллектора. – Уж мы-то с тобой два сапога пара! Бруг и его верная куртка! И когда все киданут, твой кожаный братуха останется с тобой». Шнуровка куртки растягивается сама собой, точно в плетеной усмешке: «Да? Да?! Ну да! Вот только достанем цепочку – и ништяк! А пока… м-м-м, отмоем твой крепкий зад до блеска».

Глава 7

Нимфа

Бруг. Рюень, 649 г. после Падения

Шесть бехровских цехов – преступление против цивилизованного мира. Хотя их создание оправдывают борьбой с нечистыми тварями и одержимыми, цеха по сути своей являются кучкой разбойничьих банд. У каждой – свой главарь, своя философия, свои божки-покровители и даже требования к новобранцам. А единственный мотив их службы – банальная жажда наживы. Иными словами, цеховое братство – поистине олицетворение алчности, идолопоклонничества и идейной раздробленности. То есть всего того, с чем Республика поклялась сражаться.

Мацей Бжештот, «Моя Революция»

В этом городе каждый вечер ошеломляет своим одиночеством. Людей здесь что клопов в подстилке бродяги, и все они бесконечно чужие. Иной раз хочется выть волком, тоскливо так выть… Но я Бруг, а он не воет. Не с кем потрепаться? Ну и плевать. На улице льет как из ведра, а на душе горчит? А вот срать я хотел на это всё.

«Да, Бруги-вуги! – поддакивает кожаная куртка. – Шли ты их всех подальше, ведь только ты здесь настоящий красавчик! Ты – непонятый герой! И как только можно быть таким опупенным?! Ну же, спроси себя! Спроси!»

Спрашивал, а как же. Но ответ один: я просто замечательный. Так бы сказала мамаша, знай она меня. Да и батя тоже, не будь он конченым ублюдком.

По плечам тарабанят мелкие капельки. Собираются под воротом куртки в ручейки и стекают вниз, чтобы шмякнуться затем на башмаки с окованными носами, брызжа, как слюни бойцового пса.

Дверь у хозяина великанская, а дрожит от моего башмака, как забитая нищенка. Стучу снова. Без изменений. Мой спутник, не побоюсь этого слова, коллега по цеху, не подает вида. Он редко вообще вид подает, а если и подает, то вид вусмерть тоскливый. Я не жду от него многого – деда все-таки удар хватил, – но он мог бы хоть изредка улыбаться моим шуткам. Впрочем, улыбается он тоже тоскливо: перекошенным от инсульта ртом. И взгляд еще такой безучастный… Будто я пошутил когда-то давно, потом умер, а дед вспоминает мое чувство юмора с ностальгией.

– Строжка, может, у тебя хоть покурить есть? – прерываю молчание.

– А? – Он поправляет очки в толстой оправе, но смотрит куда-то сквозь. – Не, у меня нету. От цигарок желчь в голову дает, а мне хватит в голову, хе-хе. Жмых-жижа есть… Жижу будешь?

Куртка оживляется, бодро поскрипывая.

«Давай! Давай, Бруг-Бружок! – скрипит она. – Вмажемся по самые ноздри!»

Меня передергивает. Жижа – та же папироска, только доза медвежья. Один раз расслабишься, так потом весь вечер ни нюха, ни вкуса, ни желания жить дальше. Нет уж, хватит в нашей компании одного паралитика.

– Ладно, забудь, – вздыхаю, – в другой раз. Лучше скажи, сколько ждать еще. Не отпирают нам, черти, точно и не звали.

– Ждать нам сколько потребуется. А ты чего это, братец Бруг, волнуешься никак?

Строжка разлепляет губы, но выходит криво. Словно обе его щеки не могут договориться и действуют наперегонки. Неужели ухмыляется?

– Я бы чувствовал себя лучше, если бы мастер вернула мои вещи. С какой это стати я хожу на дело с голыми руками? Даже у беспризорников есть пожики.

– Ты же сам оплошал тогда, братец Бруг, – напоминает дед. – Сурьезно оплошал.

– Завалил парочку выродков, которые сами на меня полезли? Ваш город смертельно болен, раз самооборона тут вне закона.

– Убийство – всегда убийство, братец, – философски задвигает Строжка.

– Убийство, как громко сказано! – фыркаю я. – Это была чистка. Волки – санитары леса, а я – санитар ваших улиц. Только вот волками восхищаются, малюют серых на гербах, а меня, практически героя, лишают оружия