Начерно - Е.Л. Зенгрим

я замечаю знакомую стерву. Инеисто-пшеничная челка, острый нос с горбинкой и злющие, как у бешеной лисицы, глаза. В руке у девчонки раскачивается кнут, а грудь высоко вздымается под плащом цвета мокрого камня.

– Там, – коротко бросаю я, растирая лицо. Красный след мне обеспечен. Ну, хоть не кровит.

Вилка бельтом влетает в караулку, там слышится возня.

– …так задержаться! – Эхо девчачьего голоса врезается в уши, что винт ошейника в фанеру. – Обязательно было запирать будку?!

– Давай… потом, сестренка, – вяло откликаются ей.

– Что там у тебя? – Тон Вилки сходит со злобы до озабоченности, но вновь возвращается к гневу. – Это тебя ублюдок так?!

– Не, это типа… Шишигон, что ли.

– Шишиган, – поправляю я, облокотившись о дверной косяк. Тру лоб, тру щеку – и не могу надышаться Бехровией. – Его к деду надо, или он прямо здесь откинется.

Вилка возникает в проеме как ужасный дух возмездия. Да уж, Корпус призраков Революции по ней плачет: с такой убедительной мимикой ей бы княжичей на допросах раскалывать.

– Что с ним? – рокочущим голосом требует она.

– Шишиган отравил. С ногой беда. – Я подслеповато щурюсь. – Еле дотащил его тощую задницу.

– Не думай, что я тебе спасибо скажу. Это ты должен благодарить Табиту, утырок, – цедит она, мысленно уже, наверное, расчленив меня на маленькие Бружочки. – Пошевеливайся! Поможешь дотащить брата до шагохода.

– Не вопрос, моя госпожа, – натянуто улыбаюсь в ответ, но шальная девка не удостаивает меня даже плевком.

* * *

Как только Лих кулем развалился на заднем сиденье шагохода, Вилка ловко запрыгнула на переднее, не отворяя дверцы. Ее шагоход оказался мельче тех, что я видел раньше. Похожий окрасом на спелую оливку, вытянутый и привлекательный для глаза своей обтекаемостью, он отдаленно напомнил мне безголового зайца. Когда Вилка крутанула внутри колесико, а после не глядя передернула рычажки, шагоход не затарахтел, не задымил, как просмоленная курильщица, только выдал мягкую вибрацию, точно котенок, и напружинил блестящие шарнирные лапы.

– А Бругу местечка не найдется? – как бы невзначай спросил я.

– Чтобы ты загадил весь салон? – фыркнула Вилка, постучав пальцем по циферблату на передней панели. – Прогуляешься.

Она уперла ногу в пол, и шагоход легко, почти не качнув кабину, переступил с лапы на лапу.

– Стой! – Я зашарил рукой под курткой. Грязные пальцы липли к черной подкладке, тоже измазанной слизью.

– Ты меня достал! – рявкнула Вилка, оборачиваясь ко мне. – Что еще?

– Лови.

Вилка, привстав в кабине, хлопком поймала брошенное и с сомнением покрутила его на ладони.

– Что за дрянь?! – чуть не перейдя на крик, спросила она, подняв над головой мерцающий перламутровый шарик.

– Алемброт, подруга, – хмуро ответил я. – Отдай Строжке, он разберется.

Бросив на меня последний испепеляющий взгляд, Вилка брезгливо кинула шарик возле бедра, а после вдавила ногу в днище шагохода. Безголовый заяц цвета оливки проворно засеменил по переулку, изредка пыхая белым дымом из-под брюха, и скоро уже скрылся за углом публичного дома.

Выйдя на бульвар, шумевший сотней голосов, я с досадой оглядел ту самую вывеску. Девица в кружевном белье всё так же подмигивала сверху, только теперь как-то… жалостливо, что ли.

– Ну и дурак ты, Бруг, – вздохнул я, ощутив голодную пустоту в груди, там, где кожа еще помнила округлость алемброта. – И снова без гроша на папиросы.

* * *

Я тащился по городу бес знает сколько. Когда с обворожительной, в стиле Бруга, улыбкой интересовался у прохожих, который сейчас час, от меня шарахались. Да, грязный. Да, волосы спутались в воронье гнездо, а борода – в хворого черного ежика, ну и что? Пахну навозной кучей? Да на себя посмотри, тюфяк набриолиненный.

С вышки масел-троса меня тоже погнали в шею. Констебль в окошке прокричал что-то вроде: «Прочь, бродяга, пока в карцер не забрал». Я грозился помахать ему перед лицом корочкой цеховика, но не учел, что цеховик я только на словах. Пришлось бежать.

Кое-как, по наитию, я кочевал по линии масел-троса от одной вышки до другой. Разглядывал палаты купеческих гильдий и увеселительные заведения всех сортов. Одни хвастали пухлыми куполами, другие – кровлей, вздыбленной гармошкой, или резными коньками наверху. Но все как на подбор отличались пестрыми вывесками, будто норовя перещеголять соседа. Эти домишки были на порядок веселее и затейливее хмурых строений пригорода, и повсюду, в просторных дворах и на пешеходных бульварах, броско торчали шатры, будки ларьков… И цветастой змейкой уползали куда-то торговые ряды.

Наконец я добрел до широченного, о гранитных опорах моста, протянутого над водой. Узкая полоса канала с гладью темной, что вороненый металл, резко обрубила парад питейных, борделей, лавок перекупщиков…

Перейдя мост, я вновь очутился меж зубцов прибехровских крыш. А там уж по старой памяти разыскал скорбную развалину Хремовой кирхи. В обеденной зале трещал свежими поленьями очаг.

– Явился, – кивнула мне Табита, сгорбившаяся над кучей исписанных тетрадей. Рядом стояла вчерашняя бутылка виски, чуть поодаль – стопка пустых стаканов. – Садись, Бруг… – Поморщившись, она ухмыльнулась злорадно. – Ух, ну и несет же от тебя, гамон.

– С почином, – вежливо поздравил Строжка, как бы случайно поднеся к носу платок. Он сидел рядом с мастершей, окруженный компанией лекарских инструментов. Тут же стояла открытая бутылочка с прозрачной жидкостью; пахнуло спиртом. – Стал быть, нелегонько пришлось-то?

– Дерьмово, – выдохнул я и плюхнулся на стул. – Слишком дерьмово для первого цехового поручения.

– А никто не обещал, что будет просто, ага. – Табита обнажила в полуулыбке широкие зубы. – Тебе налить, сынок?

– Лишним не будет, тетя, – насмешливо проворчал я.

– На первый раз прощаю, но назовешь так снова, – Табита почесала бычью шею, – язык отрежу, ага? А пока угощайся.

Бутылка звякнула о стакан в руках мастерши, и Строжка пододвинул ко мне заслуженное спиртное. Виски приятно обжег горло. Алкоголь не из изысканных, но я с удовольствием перебил послевкусие шишиги. В желудке благодарно потеплело.

– Как Лих? – справился я.

– Дык легко отделался, – скрежетнул Строжка, натирая платком узкий, как перышко, нож. – Ногу-то спасли, скоро плясать будет, хе-хе. Стоит тебе, братец, должное отдать: без алемброта пришлось бы попотеть старику. Большая удача такой абсорбент заполучить. С ним-то семя шишигино быстро…

– Строжка, давай не за столом, – покосилась на него Табита.

– Да-да, – замялся тот. – В общем, всё в порядке, но покамест гуморы в порядок не придут, придется мальчику отлежаться. Если можно, братец Бруг, такой вопросец…

– Спрашивай, старик, – устало разрешил я.

– Про алемброт-то ты откуда прознал?

– Как он зовется, узнал в Эстуре, – признался я. – Там Алые колдуны кругленькую сумму за него отваливали, я неделями не просыхал… Но если ты о Глушоте, до́ма его лизали с перепою, – усмехнулся я, вспоминая славные