Знахарь 4 - Павел Шимуро

Бран посмотрел на Аскера, потом на меня, потом снова на Аскера. Почесал затылок лопатой — жест, который в другой ситуации был бы комичным.

— Три часа, — сказал он. — Стволы на месте, настил поверху, пару поперечин для прочности. Дрянь работа, но стоять будет.

— Три часа, — подтвердил Аскер. — Кирена, считаешь каждого — имя, откуда, сколько дней болеет. Углём на доске, как с прошлыми.

Кирена кивнула и ушла к воротам.

Бран строил загон, как строят всё кузнецы — быстро, грубо и на совесть. К полудню у восточной стены стоял навес на шести столбах, перекрытый ветками и шкурами, отгороженный от основного двора вторым рядом брёвен высотой по грудь.

Вход один: калитка из двух стволов, скреплённых верёвкой, и рядом с ней Дрен с перевязанными рёбрами и копьём, которое он держал не угрожающе, а просто уверенно.

Больные переходили из внешнего лагеря внутрь медленно, по одному, через восточные ворота, мимо Кирены с доской, и каждый раз, когда очередной человек проходил мимо неё, она спрашивала имя и деревню, а Горт, стоявший рядом, ставил метку на доске — палочку, если зелёный, крест, если жёлтый, кружок, если красный. Я проверял каждого через контур, и мои руки уже тряслись от усталости, но продолжал, потому что пропустить обращённого в загон означало впустить волка в овчарню.

Мать вошла последней.

Она перестала выть час назад. Просто замолчала, как замолкает двигатель, у которого кончилось топливо, и теперь шла молча, босая, по утоптанной земле двора, прижимая свёрток к груди, и её глаза были открыты, но не видели ничего. Она шла, потому что ноги несли, и потому что останавливаться было некуда.

Лайна подошла к ней у входа в загон. Положила руки ей на плечи мягко, но твёрдо — так, как я учил перехватывать паникующего пациента: контакт без давления, присутствие без вторжения. Наклонилась к уху и заговорила тихо, ровно, и я не слышал слов, но видел, как менялось лицо женщины — не успокаивалось, а расфокусировалось, будто что-то внутри неё, до сих пор сжатое в точку, начало расплываться, терять форму.

И тогда женщина опустила руки.

Лайна приняла свёрток и понесла к ямам за восточной стеной. Она не оглядывалась, и её спина была прямой, и шаг был ровным, и только по тому, как побелели костяшки её пальцев на ткани, можно понять, чего ей это стоило.

Женщина стояла посреди загона и смотрела на свои руки. Она поворачивала их ладонями вверх, потом вниз, потом снова вверх, будто не узнавала, будто эти руки принадлежали кому-то другому и она пыталась понять, как они оказались на месте её собственных. Я видел много смертей. Видел обращённых с чёрными глазами. Видел мицелий, прорастающий в мозг живого человека, но пустые руки матери, которая всю ночь несла через мёртвый лес остывающее тело своего ребёнка… От этого медицинский цинизм не защищал, потому что цинизм работает с чужой болью, а эта боль была узнаваемой, универсальной, той, что не требует диагноза.

Мальчик шести лет вошёл в загон следом за матерью. Подошёл, взял её за руку и сел рядом с ней на землю. И не отпускал.

Я отвернулся.

Подошёл к внутренней стене загона. Через щель передал Лайне, вернувшейся от ям с пустыми руками и сухими глазами, горшок с ивовым отваром.

— Подросток с перевязанной рукой, — сказал я, и голос звучал профессионально, ровно, как должен звучать голос врача, передающего назначения. — Жёлтая зона, ранняя стадия. Завтра утром гирудин, первый в очереди. Старик на носилках — паллиатив, ивовая кора, ничего больше. Мальчик зелёный, но наблюдение каждые шесть часов. Мать зелёная, физически здорова.

Лайна кивнула. Забрала горшок и ушла.

Я стоял у стены загона и слушал, как за ней кашляют, стонут, шепчутся, и под всеми этими звуками ритмичный скрежет из-за внешней стены — сорок восемь рук, которым было всё равно, что мы перенесли лагерь, что мы построили загон, что мы считаем людей и записываем имена. Они копали и будут копать до тех пор, пока стена не упадёт.

…

Совет собрался у дома Аскера после заката, когда последний блик кристаллов сполз с верхних крон и двор Пепельного Корня погрузился в привычный полумрак.

Присутствовали пятеро. Аскер стоял на крыльце, опершись о перила, и масляная лампа у его локтя бросала рыжие блики на лысый череп. Бран сидел на бревне у стены, широко расставив ноги, и его руки лежали на коленях, как два булыжника. Кирена стояла поодаль, скрестив руки на груди, и её лицо было наполовину в тени. Тарек у стены, привалившись спиной, нога перемотана свежей тряпкой, но он стоял ровно, без хромоты, и копьё держал не как опору, а как оружие. Я напротив крыльца, на расстоянии трёх шагов, и факельный свет падал мне в глаза, заставляя щуриться.

Бран заговорил первым.

— Пять трупов у столба. — Его голос был ровным, без нажима, — Я их видел, Кирена их видела, Тарек их видел, каждый в деревне их видел. Они не люди — они треклятые маяки. Через них оно знает, где мы, сколько нас, когда мы спим, куда мы ходим. — Он помолчал. — Каждый день, что они висят на столбе, их сигнал тянет сюда новых. Было двадцать четыре, стало двадцать восемь. Через двое суток, если верить тому, что сказала… девочка, — слово далось ему с усилием, — будет девяносто. Я кузнец, я считать умею. Девяносто пар рук, которые не устают. Пять маяков, которые зовут ещё. Я говорю сжечь. Вынести за стену, облить смолой и сжечь прямо сейчас, пока их не стало больше.

Тишина. Факел потрескивал, и его свет дрожал, и тени на стенах домов двигались, будто в комнате были другие, невидимые участники совета.

Кирена смотрела в землю. Её губы были сжаты в тонкую линию, и я не мог прочитать её лицо — согласие или отвращение выглядят одинаково, когда человек не хочет показывать ни того, ни другого.

Тарек смотрел на меня.

Аскер повернулся ко мне. Его глаза нашли мои, и в них не было вопроса, было требование. Он не спрашивал моего мнения, а требовал факта.

— Лекарь. Это твои пациенты. Были твоими. Я хочу знать одно: они ещё люди?

Три секунды. Я слышал скрежет из-за южной стены. Слышал кашель из загона. Слышал, как Горт внутри дома Наро перебирает склянки.

— Нет, — сказал я. — Мицелий