Агент «Коршун» - Жозефина Лорес

И в этой тишине я услышал ответ. Он шел со всех сторон, из хоровода духов, из-за валунов, из-под земли, с неба.

«Видим…

Слышим…

Принимаем…»

Три слова. Простые. Неизбежные. Они вошли в меня и зажглись там пламенем, как три солнца.

Морриг каркнул. Он развернул крылья, и его клекот, низкий, вибрирующий, наполнил всю поляну, заставив туман содрогнуться. Это был гимн новому шаману.

Я встал. Ноги дрожали, но выдержали. Дед тоже встал. Мы стояли друг напротив друга, разделенные костром и центральным камнем. Он кивнул мне: «Теперь твоя очередь».

Мы начали обходить поляну по кругу, против часовой стрелки, навстречу хороводу духов. Дед шел впереди, я — следом. Духи не расступались. Они стояли, образуя живое, плотное кольцо. И когда дед проходил мимо, каждый из них протягивал руку, пальцы-щупальца-клубы тумана, и касался его плеча, руки, головы. Легко, почти невесомо. Это было благословение. Прощание.

А затем дотрагивались до меня…

Первый дух, похожий на человека с головой оленя, протянул ко мне руку. Его пальцы коснулись моего предплечья, и на коже остался тонкий, жгучий порез. Я сжал зубы. Шагнул дальше. Второй дух — силуэт похожий на медведя с острыми, как бритва, когтями — провел по моей спине. Я почувствовал, как ткань рубахи затрещала, вслед за этим кожу обожгло болью. Теплая кровь тут же выступила и потекла по позвоночнику вниз.

Третий. Четвертый. Пятый.

Они не причиняли боли из злобы. Это был знак. Печать. Каждый порез, каждая царапина — это был знак, отметина, подпись духа под договором. «Я тебя узнаю. Я тебя принимаю. Но помни, что моя сила может ранить». Я шел, стиснув зубы, чувствуя, как кровь стекает по рукам, плечам, спине, смешивается с потом и впитывается в ткань штанов. Каждый шаг давался все тяжелее, но я не останавливался. Я должен был пройти круг. Полный круг.

И я прошел.

Когда мы с дедом вернулись к центральным камням, я был весь в крови. Рубаха висела клочьями. Но я не чувствовал слабости. Наоборот. Каждая капля крови, отданная духам, будто разжигала во мне внутренний огонь. Я горел изнутри холодным пламенем.

Дед остановился у камней и посмотрел на центральный валун. Потом посмотрел на меня. И кивнул, указывая на центральный.

Я понял. Вздохнул. Переступил через тлеющие угли костра. И взобрался на центральный камень. Камень шамана. Я сел на него, на то самое место, где только что сидел дед. Камень был теплым от его тела, от его силы.

Дед тем временем медленно, с видимым усилием, опустился на мой камень. Он сел, выпрямил спину, положил руки на колени. Его бубен он оставил лежать на земле у подножья главного валуна.

Наступила моя очередь.

Я поднял его бубен. Он был полон эхом дедовой песни, полон энергией духов, полон моей собственной, уже настоящей силой. Я ударил. Звук был уверенным и глубоким.

И я запел. Слова рождались сами, лились из той самой глубины, куда только что опустились три солнца — «видим, слышим, принимаем». Это была песня нового шамана.

«Духи, слышу ваш шёпот в ветре,

Духи, вижу ваши глаза в огне.

Благодарю, что приняли,

За то, что пустили в круг.

Мой дед передал мне бубен и песню,

Мой дед передал мне зрение и слух.

Я стою здесь, неопытный, но готовый

Слушать ваш голос всегда.»

Я пел, и мои слова подхватывались хороводом. Духи замедлили свое движение почти остановившись, слушали. Их мерцающие формы кивали в такт. Морриг, сидя на шесте, тихо каркал, вторя мне.

«Обещаю внимать знакам —

Следу на снегу, форме облаков.

Обещаю хранить дороги

Между миром людей и миром тумана.

Я — ваш проводник, ваш голос в тиши,

Ваши руки в мире живых.

Принимаю дар и принимаю долг.

Отныне я слушаю. Отныне я служу.»

Последний аккорд бубна, тихий, как вздох, растворился в наступившей тишине. Но это была тишина наполненная согласием и признанием.

Я сидел еще некоторое время, опустив голову, закрыв глаза, стараясь уложить внутри этот новый, огромный мир, что теперь жил во мне. Потом медленно открыл глаза. Белая пелена с зрачков сошла. Я снова видел обычный лес, обычное небо, тлеющие угли костра. Но теперь я видел и другое — энергетические следы, тонкие нити, ауру. Это зрение уже никуда не денется. Оно мое и будет со мной всегда.

Я тяжело вздохнул и повернул голову к камню, где сидел дед.

Он сидел совершенно неподвижно. С прямой, даже гордой спиной. Руки лежали на коленях ладонями вверх. Глаза были закрыты. На его лице застыло выражение невероятного, глубочайшего покоя. Умиротворения. Завершенности.

У его ног, на мху, лежал мой старый бубен.

Я с трудом, превозмогая ноющую боль в порезах и страшную усталость во всем теле, слез с камня. Ноги едва держали. Я подошел к нему. Остановился в шаге. Посмотрел на его лицо. Оно казалось моложе. Все морщины разгладились. Он улыбался. Тонкой, едва заметной улыбкой человека, который наконец-то вернулся домой.

Я коснулся его плеча, еще теплого, но в этой теплоте уже не было жизни. Она была теплом угасающих углей.

— Прощай… — прошептал я, и голос мой сорвался.

— Обними за меня бабушку и погладь Ваську… Спасибо тебе.

Я еще раз глубоко вздохнул, заставив слезы остаться внутри. Шаман должен держать эмоции. Я наклонился, поднял с земли его бубен. Он был теперь невероятно тяжелым. Потом взял свой. Позвал тихо: «Морриг».

Ворон подлетел и сел мне на плечо. Я развернулся и пошел. Не оглядываясь. Уходя с поляны. Оставляя деда сидеть на его камне, в кругу духов, которые теперь были и моими духами тоже.

Я уже почти скрылся под сенью деревьев, когда не удержался. Остановился. Обернулся.

На поляне, в сумерках, которые уже сгущались, оказывается, мы камлали целый день, возле камня, где сидел дед, стояли два призрачных, светящихся изнутри силуэта. Женский и мужской. Женский — высокий, статный, с длинной косой. Мужской — высокий, крепкий. Мужской обнимал женский за плечи. И у их ног сидел огромный кот. Его глаза слабо светились двумя желтыми огнями.

Они смотрели на меня. Все трое. Вместе.

И тогда одна-единственная, предательская слеза все же выкатилась из моего глаза. Медленно скатилась по щеке, оставив на коже горячий след. Я резко отвернулся. Стиснул губы. И шагнул в темный, ждущий лес. Дорога домой была долгой и тяжелой. Каждый шаг отдавался болью в порезах, тяжестью в душе. Но я шел домой.

Я вернулся глубоким вечером. В окнах светился теплый свет. Я поднялся по ступеням крыльца, отворил дверь.