Агент «Коршун» - Жозефина Лорес

Картина сменилась. Теперь в воде был подросток, лет четырнадцати. Лицо серьезное, сосредоточенное, даже немного бледное от напряжения. В его руках был большой, отточенный нож. А перед ним, на пне, лежал только что добытый заяц. Дед стоял рядом, его рука лежала на моей (его) руке, направляя первый, неуверенный разрез. «Аккуратно. Уважай добычу, она отдала тебе свою жизнь, чтобы ты жил» — я помнил дрожь в пальцах, запах крови и хвои, и чувство огромной ответственности.

Вода дрогнула, и отражение стало сегодняшним. Я — окровавленный, в свисающей клочьями рубахе, с лицом, застывшим в выражении предельной концентрации. Я шел по кругу, и невидимые когти оставляли на коже жгучие полосы. Глаза смотрели прямо из воды в мои глаза сейчас — в них была решимость и боль, но не страх.

И наконец, последний образ. Старик. Лицо, испещренное глубокими морщинами. Он сидел у костра и что-то рассказывал. А перед ним сидел ребенок. Мальчик. Но глаза ребенка… они были моими глазами. Серыми, внимательными, впитывающими каждое слово.

Все эти «я» стояли в воде не рядом, а как будто друг за другом, в перспективе, уходя вглубь черного зеркала. Мальчик, подросток, сегодняшний шаман, старик-рассказчик. Вся моя жизнь, от начала и, видимо, до предопределенного конца, была передо мной. Видимо, это можно было считать последним подтверждением, последней печатью. Духи и другие высшие сущности не просто приняли меня. Они показали мне мое место в потоке времени. Я был звеном в цепи. Принял эстафету. И однажды передам ее дальше.

Я медленно протянул правую руку к воде. Хохломской узор здесь выглядел потускневшим, словно припыленным. Но когда мои пальцы приблизились к поверхности воды, узор шевельнулся. Легкое, едва заметное движение. И сразу же застыл.

Я дотронулся кончиками пальцев до воды. Она была холодной. Такой холодной, что бывает у родниковой воды из самых глубоких пластов земли. Я зачерпнул горстью. Поднес ладонь ко рту. И выпил ровно один глоток.

На вкус она была… никакой. Просто ледяной. Холод, который прошел по пищеводу и остановился где-то в животе. Остальную воду из ладони я вылил обратно в реку.

Все. Это была последняя точка. Ритуал принятия был завершен полностью. Я сделал все, как учил меня дед.

И в тот момент, когда я выпрямился, что-то изменилось. Сначала в ушах, а потом, кажется, и прямо внутри головы зашумело. Словно далекое эхо, доносящееся сквозь толщу воды. Словно множество голосов, говорящих одновременно, на разных языках, в разном темпе. Это был звук самого мира духов — хаотичный, пугающий. Словно испорченный граммофон — треск и шорох, но чем дольше прислушиваешься, тем яснее становятся отдельные слова и фразы.

Я стоял, погруженный в этот способ слышать мир, и вдруг увидел изменение в тумане передо мной. В одном месте, прямо над центром реки, серо-серебристая пелена слегка расползлась, истончилась. Образовалась брешь, окно. И в нем снова стало видно противоположный берег. Тот же лес, ту же кромку. Но костра и людей там уже не было.

Я медленно поднялся с корточек, на которые присел, чтобы напиться. И сделал несколько шагов вправо, чтобы встать прямо напротив этой прорехи.

На том берегу кто-то стоял.

Одинокая фигура. Высокая, чуть сутулая. Я присмотрелся внимательнее. Сердце сжалось, будто гигантская рука сдавила грудную клетку. Это был Олег. Мой напарник. Друг. Тот, кто погиб в той проклятой командировке во Владивостоке. И вот он стоит. Такой, каким я запомнил его в последний раз. Не старше, не моложе. То же усталое лицо с вечной двухдневной щетиной. Те же насмешливые глаза, которые теперь смотрели прямо на меня.

Я просто стоял и смотрел на него. А он — на меня. Вокруг тишина, наполненная гулом миров, и тяжелый, давящий ком вины, что все эти годы грыз меня изнутри. «Я мог бы… Я должен был…»

И Олег, словно почувствовав, покачал головой. Его губы шевельнулись. Я изо сконцентрировался, заставил свое восприятие настроиться на один-единственный голос — его.

— Не вини себя, не твоя вина, — донеслось до меня, тихо, как шелест сухих листьев.

Голос был его, но каким-то далеким, эхом. Он сделал паузу, его взгляд стал еще более пронзительным.

— Живи, Алекс. У тебя длинная дорога. Очень длинная. И на ней много встреч, ты нужен многим. Иди. Не оглядывайся.

И туман, будто дождавшись этих слов, снова начал двигаться. Серебристые струйки поползли с краев, затягивая «окно». Фигура Олега начала терять четкость, расплываться.

— Прощай, — успел я прошептать.

Сомневаюсь, что он услышал. И окно закрылось. Снова была лишь стена тумана и черная вода у ног.

Не скажу, что мне сразу стало легко. Рана все так же ныла в глубине души. Но что-то изменилось к лучшему. А затем раздалось громкое, недовольное карканье, такое знакомое. Из ниоткуда вылетел Морриг. Он камнем рухнул вниз и приземлился на гальку у моих босых ног, шумно хлопая крыльями. Он укоризненно посмотрел на меня своими блестящими черными глазами, еще раз каркнул — на этот раз явно со смыслом: «Хватит валандаться, пора!» и, примерившись, больно клюнул меня в голень.

Боль была настолько реальной, острой и внезапной, что я ахнул. И очнулся.

В кровати. Под теплым стеганым одеялом. В щель между неплотно задернутыми шторами уже пробивался первый свет. Рассвет.

Пора.

Я лежал, прислушиваясь к стуку сердца, к остаточным ощущениям от сна — холод, легкая боль в ноге. Мир духов отступил, но связь с ним осталась — тихий, едва уловимый фон, слой реальности, наложенный поверх обычного.

Рядом пошевелилась Илса. Она тоже не спала. Я перевел взгляд на нее. Она лежала на боку, укутанная в одеяло до подбородка, и смотрела на меня.

— Все в порядке? — тихо спросила она.

— Да, — сказал я, и мой голос прозвучал уверенно, спокойно.

— Теперь в полном.

Мы молча встали. Спустились вниз. Не спеша позавтракали. Когда за окном окончательно посветлело, мы собрались. Я надел чистую, темную рубаху и теплую безрукавку. Илса оделась практично — теплые штаны, свитер. Она взяла большой кусок грубой, небеленой холстины. Я взял бубен. Не свой новый, а старый, дедов. Теперь он был и моим тоже. Мы вышли из дома. Морриг, дремавший на коньке крыши, встрепенулся, громко каркнул и взмыл в небо, описывая над нами широкие круги.

Дорога на поляну в утренних сумерках казалась другой. Я шел по знакомой тропе, и каждый корень, каждый выступающий камень, каждый неожиданный изгиб были мне знакомы, будто я ходил здесь тысячу раз. Но теперь я