Наследница 2 - Анастасия Парфенова

— Оля, мой статус — пустая формальность, и всегда был таким. Что тебя так огорчило?

— Я… просто… — и вот тут меня прорвал: — Мам, ну ты же всегда была женой папы! Все это знают, и в паспортах у вас так записано, и даже фамилия у тебя до сих пор остаётся — Белова! Какие ещё могут быть левые князи⁈

Айли откинула голову и захохотала. Легко, свободно, сверкая весельем в невозможно синих очах и золотыми заколками в светлых косах.

— Ох, Оля! — простонала она. — «Левые князи…» И в самом деле: какие?

И снова захихикала, несерьёзная, точно девчонка. Я мучительно покраснела. Одним жадным глотком допила свой чай.

— Прости, — прошептала. — Но почему ты… Почему этот статус так и остался формальным?

— Потому что я себя не на помойке нашла! — неожиданно хлёстко отрубила Айли. — И с детьми своими никогда подобного не сотворю. У вас вроде директором сейчас Всеволод Воронёнок, верно? Можешь у него поинтересоваться при случае: каково было жить обойдённому троном сыну Великого князя? И каково потом пришлось его ветви?

Улыбка её была, как осенний ледок поутру над тёмной и непонятно насколько глубокой трясиной. Мелькнула и тут же растаяла. Айли вдруг нахмурилась, подалась вперёд.

— Оля, это шутка была. Слышишь меня? Не вздумай спрашивать о таком! Ольга Белова!

— Да, — сказала я, не чувствуя немеющих губ. — Слышу. Не буду. Я поняла тебя, мама.

И я действительно поняла: что правду здесь и сейчас Айли озвучивать не собирается. Поверить, что при желании она не сумела бы оказаться законной женой, я не могла. Не берусь судить, что там за Владивод такой, но, видимо, где-то с ним или с титулом его серьёзный имелся подвох. Уж настолько-то я свою матушку знала. Если б Айли хотела быть Великой княгиней, то давно бы ей стала.

Впрочем, неважно. Допрашивать маму среди стёкол и стен, у которых, возможно, имеются лишние уши, в планы мои не входило.

В голове было гулко, как после очень громкого звона. Я встряхнулась, вспоминая, не ляпнула ли я в запале чего-нибудь важного. Вроде нет, но вот информация о нашей семье, и что мама, выходя замуж за папу, меняла фамилию, была лишней. Не стоило мне, конечно, вслух о таком говорить, мало ли, вдруг потом окажется важным.

— Доедай свой пирог, — с благосклонной улыбкой сказала Айли, — И пойдём потихоньку. Темнеет осенью рано.

Я послушно кивнула. И впилась зубами в пирог. Очень вкусный, ароматный и тёплый, с начинкой из красной рыбы.

* * *

После ужина мы прогулялись по широкой, залитой алыми отблесками вечера набережной. Просто шли молча по выложенной мозаикой дорожке, а «Одна песня» скользила по волнам следом за нами — совсем рядом, за ажурной оградой решётки. Потом спустились к воде по выдолбленной прямо в скалах лестнице, ступили на борт.

— А где комит Нотар? — вспомнила я. Весь вечер оглядывалась, подспудно ожидая заметить знакомую тень. Но нет, мамин призрачный напарник по Корпусу сегодня не появился.

— У Валентина свои дела, — рассеянно, явно думая о другом, ответила Айли. — То, что летом он сумел найти время для моих проблем — редкая и большая удача. Я, к слову, тоже занята буду сейчас. Поворот на зиму — всегда очень сложный период.

Она взяла меня за плечи, развернула, пристально поглядела в глаза. Прищурилась:

— Смотрю, пробуждение памяти крови проходит успешно.

Я фыркнула.

— Глупость какая-то! Разве можно так учить языки?

— Можно? — совсем уж разулыбалась мама. — Ольха моя, весь этот вечер мы говорили с тобой на латыни!

Что? Нет! То есть… Да? То есть, действительно? Но как так-то?

В голове вновь зашумело, а мама порывисто обняла меня. Прижала к груди. Крепко-крепко.

От воспоминаний о проведённом ритуале меня вновь затошнило. Уши наполнили голоса и мелодии, глубокое, горловое пение резонировало где-то в самых костях. Кто-то спрашивал о чём-то. Кто-то, кажется, звал. Кто-то, напротив, велел убираться подобру-поздорову.

Со вздохом мама меня отпустила. Усадила в кресло, укутала пледом.

— Единственная моя доставит тебя домой. Не сиди сегодня долго, ладно? Ложись сразу спать.

Она провела рукой по моим волосам и не оглядываясь покинула рубку. Через минуту сошла на берег, что отдалось в «Одной песне» пустотой и печалью. Судно вздрогнуло, отходя от причала. Развернулась в протоке. Я закрыла глаза, борясь с подступающей тошнотой. Латынь, ну надо же. И действительно ведь — понимаю! И думать на ней могу, и, наверное, получится даже писать. Очень странное ощущение. Действительно, странное.

Погребальная лодья послушно скользила по волнам. Путь её вёл в иной мир, родной, но с каждым днём всё более чуждый и неуютно-тяжёлый.

Я парила в густеющих сумерках и, кажется, растворялась в них и в зовущих меня голосах.

* * *

Дома лифт, конечно, опять не работал. Очень хотелось прилечь. Чтоб тишина и покой. И спать завалиться пораньше.

Когда я под ненавязчивым присмотром одного из Сергеев распахнула дверь и шагнула в квартиру, встретил меня оглушительный визг. Кто-то мелкий, юркий и просто невероятно быстрый метнулся под ноги. Каким-то чудом невероятным умудрилась не пнуть на старательно пестуемых в последние дни рефлексах, а ухватить паршивца поперёк пуза.

— Оля, не держи распахнутой дверь! И лови Петю! — раздался со стороны кухни торопливый, с нотками паники женский голос. — Он всё время на лестницу норовит удрать. Потом не поймаем!

«Галка вернулась! — запоздало, будто откуда-то издалека пришла мысль-осознание, — И конечно, с галчатами».

В душе радость от долгожданной на самом-то деле встречи боролась с усталостью и раздражением. Я очень, очень скучала по братьям и хотела их видеть. Просто как-то вот не прямо сейчас.

Бедром захлопнула тяжёлую створку. Галчонок Первый сосредоточенно сопел и извивался, порываясь сбежать. Подняла его повыше и почти против воли своей улыбнулась. Петя повзрослел. За проведённое на даче лето сей солидный мужчина и вес набрал, и в росте прибавил, и лицо у него поменялось, и взгляд. Совсем уж серьёзный молодой человек стал. Сразу видно — два с половиной года сравнялось товарищу.

— Ну здравствуй, Белов Пётр Борисович! Давненько не виделись. Куда это ты так торопишься?

Показалось сначала: он меня не узнал. По возрасту вроде и не должен был, да и лучше, чтоб не запомнил ребёнок нашу последнюю встречу: плен в подгорных чертогах Хозяина Холодной Воды, долгую дорогу домой, беспомощное бултыханье в колодце. Но по сердцу резануло почему-то разочарованьем и болью. Дыхание перехватило.

— Оя, пусти! — рванулся из рук малолетний гуляка. — Оя, кочу! Пусти!

Я заморгала,