Игрок - Дмитрий Шимохин

Я хмыкнул.

— Сочувствую.

— И правильно делаете. — Она встала рядом у окна, ничуть не смущаясь. — А вы куда едете?

— В Москву, — хмыкнул я.

— И мы в Москву! — обрадовалась девица так, будто мы родню нашли. — К тетке. Другой. У меня их две. А вы к кому?

— По делу.

— Скучно, — вынесла она приговор и уставилась в окно.

Дверь нашего купе отъехала. Дюбуа высунулся, оглядел коридор, узрел барышню и мгновенно преобразился. Спина выпрямилась, подбородок пошел вверх.

Следом из соседнего купе выплыла дама — круглая, розовая, лет сорока, шляпка чуть набок.

— Лиза! Куда ты запропала… Ах, извините!

— Мадам. — Дюбуа изогнулся в поклоне такой глубины, что чуть не подмел ковер. — Позвольте представиться. Мсье Дюбуа, воспитатель.

— Загряжская. Ольга Никитична. — Дама зарумянилась. — А это Лизанька, дочь.

И тут француз выпрямился, набрал воздуху:

— А это мой воспитанник. Арсений Иванович Тропарев. Находится под опекой тайной советницы Анны Францевны Адельсон.

Я коротко поклонился.

Ольга Никитична застыла.

Моргнула. Посмотрела на меня. Потом на Дюбуа. Потом снова на меня.

— Адельсон? — переспросила она чужим голосом. — Анны Францевны? Той самой?

«Ох. Началось».

— Той самой, мадам, — с достоинством подтвердил Дюбуа. — Единственной.

Дама всплеснула руками.

— Господи! Лиза! Лиза, это же он! Про которого писали в газетах!

Лизанька вытаращилась.

— Тот самый⁈ Приютский⁈

— Который приютский! — торжествующе подтвердила мать. — Сиротка! Которого генерал этот бессердечный на улицу гнал, покуда он малышку спасал!

«Вот же ж… плять» — промелькнуло в голове, и я еле удержал лицо, чтобы не скривиться, и скромно опустил глаза в ковер.

По коридору, стуча в двери, прошел кондуктор:

— Господа! Станция Бологое! Стоянка двадцать минут, буфет открыт!

Ольга Никитична встрепенулась и вцепилась мне в рукав мертвой хваткой.

— Идемте! Идемте с нами! Там обеды знатные, на всю Россию! Вам непременно надо горячего!

«Попал», — была вторая мысль, и меня потащили на станцию.

Буфет в Бологом оглушил.

Зал под самое небо, хрустальные люстры, лепнина по карнизам, пальмы в кадках. Не станция — дворянское собрание. Столы под крахмальными скатертями, серебро, хрусталь. Официанты во фраках носились между рядами, будто их кипятком ошпарили.

И понятно почему. Двадцать минут. Двадцать минут на все: сесть, заказать, съесть, расплатиться и успеть к третьему звонку.

Ольга Никитична, однако, чувствовала себя здесь как рыба в воде: усадила нас за длинный стол, махнула официанту, распорядилась. Тетка Пелагея Аркадьевна — сухая, молчаливая, в чепце — пристроилась с краю и уткнулась в тарелку, ни на кого не глядя.

Уха была обжигающей — стерляжья, наваристая. Следом расстегаи, буженина, заливная осетрина под ледяной коркой.

Я взял ложку.

И опомнился над пустой тарелкой.

Поднял глаза. Дюбуа глядел с ужасом. Ольга Никитична — с изумлением. Лизанька — с откровенным восторгом. За соседним столом седой господин в пенсне забыл донести вилку до рта.

— Проголодался, — буркнул я и потянулся к салфетке.

— Мсье, — прошипел Дюбуа. — Ложка вам не лопата.

— Ах, оставьте! — Ольга Никитична уже накладывала мне буженины. — Кушайте, деточка, кушайте. Вы вон какой худой, на вас же смотреть больно.

— Сударыня, право…

— И слышать не хочу! — погрозила она пальцем французу.

И понеслось.

— А как же вы там жили-то? — Она подалась вперед, и в голосе задрожала неподдельная жалость. — В приюте этом? Кормили хоть?

— Не жаловались, сударыня, — буркнул я, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Не жаловался! — Она обернулась к дочери. — Слышишь? Не жаловался! Какая скромность!

Дюбуа раздулся, как индюк на птичьем дворе.

— Скромность, мадам, есть первейшая добродетель, — сообщил он важно. — Которую я в нем и взрастил.

Я поднял на него глаза.

«Взрастил он. Ты меня месяц знаешь, гусь лапчатый».

Француз моего взгляда не заметил. Он уже расправлял крылья.

— О, мадам, вы не представляете, каков был материал! Сырой! Необработанный! Но алмаз, мадам! Алмаз в грязи! И вот, при должном руководстве…

— Мсье Дюбуа, — вежливо сказал я.

— … при должном руководстве мы явили миру бриллиант!

Лизанька, дожевывая расстегай, перегнулась через стол.

— А правда, что вы дрались, ну, там, в приюте?

— Лиза! — ахнула мать.

— А чего? — Девица и не думала смущаться. — В газете писали, там ужасы творились. Наверняка в приюте били, да? Сильно?

Я кашлянул.

— Бывало, сударыня.

— А вы?

— Что — я?

— Ну, вы-то били? — Она подалась ближе, глаза горели. — В ответ?

За столом стало тихо.

«Бил ли я? Ох, барышня…»

— Господь миловал, — сказал я, глядя в тарелку. — Дракой ничего не решишь.

Ольга Никитична прижала руки к груди.

— Слышишь, Лиза? Господь миловал! Вот что значит христианское воспитание!

— Скучно, — буркнула Лизанька и откинулась на стуле.

Дюбуа, найдя благодарную публику, уже не мог остановиться:

— А случай с младенцем, мадам! Вы читали про младенца?

— Читала! — Дама схватилась за сердце. — Метель! Мороз! И он, один, ночью…

— Один! — подхватил француз, которого в тот вечер и в городе-то не было. — В темноте! Ветер выл, как стая волков, снег слепил глаза! А он шел! И нес дитя за пазухой, согревая теплом своего тела!

Я скосил на него глаза.

«Ты откуда знаешь, как там ветер выл? Ты, поди, тогда вино хлестал да на Россию плевался».

— Мсье Дюбуа. Вы преувеличиваете.

— Ах! — Ольга Никитична чуть не заплакала. — Он еще и отпирается!

— Отпирается! — прочувствованно повторил Дюбуа и промокнул сухой глаз платком.

Я пнул его под столом.

Француз заговорил вдвое громче.

— А матушку свою вы… помните? — вдруг тихо спросила Ольга Никитична.

Вот тут меня кольнуло по-настоящему.

— Плохо помню, сударыня, — сказал я тихо.

Дама всхлипнула и полезла за платком.

Ударил третий звонок.

Зал сорвался с мест — господа в цилиндрах, дамы в шляпках, все ринулись к дверям, придерживая шляпы и юбки. По перрону покатился топот, будто стадо погнали.

Оказавшись в поезде, я спрятался в купе и от Лизы, и от ее маман… Уж лучше Дюбуа.

Вечерело.

Дамы заглянули — на минутку, как выразилась Ольга Никитична, а просидели час. Тетка Пелагея Аркадьевна осталась у себя, чему, судя по