Игрок - Дмитрий Шимохин

Я задрал голову.

Купола. Куда ни глянь — купола. Золотые, синие в звездах, зеленые, черные. Большие, малые, кучками по пять, поодиночке. Кресты торчали над крышами, как лес.

«Сорок сороков».

— Много у вас церквей, — сказал я извозчику.

— А как же. — Борода не обернулся. — Москва, ваша милость. У нас на всякой улице по храму, а то и по два. Кто побогаче — тот себе церковь и ставит, для души. Купчина, он ведь как: полжизни ближнего обдирает, а на старости лет храм отгрохает — и вроде как расчелся с Богом.

Я хмыкнул.

«Расчелся. Ишь, как просто. Наворовал — построил — и чист».

— А в Питере вашем, сказывают, все по линеечке? — Извозчик обернулся, глянул хитро.

— По линеечке.

— То-то. — Он причмокнул лошади. — Скушно, поди.

Я лишь хмыкнул.

Сани вывернули, и я увидел стену. Сначала не понял, что это. Долго тянулась справа — высокая, зубчатая, с башнями. А потом сообразил.

Кремль.

Я подобрался, вгляделся — и обомлел.

Потому что стена была не красная.

Она была… облезлая.

Побелка, некогда покрывавшая ее, теперь сходила и отваливалась пластами, обнажая кладку. Стена стояла пятнистая, пегая, в грязно-белых потеках. Из-под известки проступал кирпич — и не тот густой, пунцовый, каким его рисуют, а теплый, оранжеватый, выгоревший, как старая черепица.

Зубцы — те самые, ласточкиными хвостами, были побелее. А башни, что вздымались над стеной, стояли темные, кирпичные.

Я смотрел и не мог отвести глаз.

Сердце царапнуло чем-то непонятным. Не то разочарованием, не то, наоборот, узнаванием.

Для меня кремль всегда был красным, что в жизни, что с картинки. А тут он другой, облупленный, чиненный-перечиненный, в потеках и копоти, и плевать ему на картинки. Стоит — потому что стоит. Стоял и будет стоять.

И тут я вспомнил.

«Килпич. Волшебный. Из клемлевской стены».

Я вгляделся пристальней — в осыпающуюся кладку, в отслоившиеся пласты, в крошево у подножия, где известь и кирпичная труха мешались со снегом.

И ухмыльнулся.

«А ведь отколупну, Яська. Ей-богу отколупну. Тут и колупать-то не надо — само сыплется».

— Кремль, — обронил извозчик, не оборачиваясь. — Первый раз, что ль, видите?

— Первый.

— То-то смотрите. — Он усмехнулся. — Все приезжие так глядят. А после привыкают.

Никольская встретила теснотой и толчеей.

Улица узкая, зажатая меж домов, а народу — не протолкнуться. Лавки, лабазы, вывески в три яруса, одна над другой: «Чай и сахаръ», «Оптика», «Книги духовныя и свѣтскія», «Табакъ». Приказчики зазывают с порогов. Сани еле ползли, извозчик поминутно осаживал лошадь и переругивался со встречными.

— Вот и приехали, — объявил борода, натягивая вожжи. — «Славянский базар». Прошу.

Я расплатился. Дал сорок копеек вместо тридцати.

Тот глянул на монеты, потом на меня. Приподнял шапку.

— Благодарствуйте, ваша милость. Ежели что — спросите Прохора у Никольских ворот. Всякий укажет.

— Спрошу.

«Своего человека в чужом городе иметь не вредно. Даже за гривенник».

Прохор тронул и укатил, вклинившись в толчею. А мы остались на тротуаре.

Никольская гудела вокруг. Народ пер в обе стороны, задевал плечами, обтекал. Мимо протащили корзину с мороженой рыбой, следом прошмыгнул мальчишка с кипой газет, потом дорогу перегородил ломовой воз, и все встало: извозчики заорали, кто-то захохотал, кто-то помянул чью-то мать.

А над этим гамом, отгородившись каменной громадой, стоял он.

«Славянский базар».

Я запрокинул голову.

Дом лез вверх на четыре этажа. Стены под серым камнем, карнизы толщиной в бревно, лепнина по всему фасаду — гирлянды, венки, завитки.

«Купеческий вкус. Чем гуще, тем краше».

Второй этаж шел сплошным овалом широких окон — светлых, огромных, в полстены. А в простенках между окнами, глядя сверху на суету, стояли головы.

Каменные. Белые.

Я прищурился, разбирая.

Бакенбарды. Кудри. Высокий лоб, прямой взгляд. Еще один — с бородкой, строгий, будто укоряет. Еще — с крупным носом, отвернулся вбок.

Писатели.

Стоят рядком над кабаком и глядят вниз — на купцов, на извозчиков, на рыбу в корзинах.

Я стоял, задрав голову, и не мог оторваться. Что-то в этом было такое… наглое.

«Ах вы черти».

Купчина, который тут гуляет, — он же кто? Вчерашний мужик. Отец лаптем щи хлебал, а он миллионщик. И грызет его изнутри червячок: денег полно, а все одно ты не барин, ты торгаш, и всякий дворянчик с пустым карманом на тебя сверху вниз глядит.

А как вылечиться? А вот так. Прийти в дом, где над входом — Пушкин. Сесть под классиками. Выпить под классиками. И почувствовать, будто ты им ровня, будто и ты причастился к высокому.

— Мсье. — Дюбуа подергал меня за рукав. Ему на морозе стоять надоело. — Вы намерены любоваться до вечера?

— Иду.

Мы двинулись к подъезду.

Ход широкий, в три ступени, под козырьком из кованого чугуна. Стекла в дверях толстые, в фигурных переплетах, а на верхней ступени стоял швейцар.

Здоровенный. Плечи — что твоя дверь. Борода лопатой, расчесанная надвое. Ливрея сидела как влитая: синее сукно, золотое шитье по вороту и обшлагам, пуговицы в два ряда. На голове фуражка с галуном.

Стоял он неподвижно, будто врос, и глядел на улицу поверх голов. Ни на кого в отдельности.

Мимо прошел какой-то мелкий, в потертом пальтишке, скользнул было к дверям — швейцар даже не шевельнулся. Просто повернул голову. Глянул.

Мелкого сдуло.

Я усмехнулся про себя.

«Фейсконтроль. Вот тебе и восемьдесят восьмой год».

Мы поднялись по ступеням.

И тут я почувствовал, как швейцар оглядывает меня. Быстро, цепко, снизу вверх и обратно. Сапоги. Пальто. Трость. Лицо.

Секунда — и он все решил.

Борода склонилась. Рука в белой перчатке легла на медную ручку.

— Милости прошу, ваша милость.

Разом. Будто отрезало. Ни ора, ни толчеи, ни колоколов — тишина, тепло и мягкий полумрак.

Вестибюль встретил приглушенным светом. Ковры глотали шаги. Темное дерево панелей, зеркала в тяжелых рамах, латунь начищенная. Где-то в глубине — негромкие голоса, шелест, звяканье.

А по сторонам вдоль стен стояли служители, и вот тут я запнулся. Потому что ждал фраков. В Петербурге в приличных местах вся прислуга ходит во фраках да белых манишках — по-европейски, по-парижски. А тут… тут стояли мужики.

Здоровые, степенные, бородатые. Стояли молча, руки по швам, глядели прямо перед собой — и веяло от них не лакейством, а чем-то другим. Основательностью.

Один шагнул вперед, принял у меня пальто. Поклонился