Игрок - Дмитрий Шимохин

Через минуту исключений стало два: он подобрал расстегай.

Настроение у француза от еды улучшалось, и он снова полез в бутылку.

— И все-таки, мсье, вы дикари. — Он откинулся, промокнул губы. — Милые, но дикари. У вас нет вкуса. Нет утонченности. Вот у нас при дворе во времена Короля-Солнце…

— Про Короля-Солнце не надо, — попросил я, поморщившись.

— Отчего же? — не понял он.

— Оттого что они там не мылись.

Дюбуа поперхнулся.

— Что⁈

— Что слышали. — Я подцепил кусок кулебяки. — Ваш блистательный двор. Версаль, парики, кружева. А мылись раз в год, и то если случайно под дождь попали. Вонь стояла такая, что духами глушили — оттого у вас парфюмерия и завелась. От безысходности!

— Клевета! — вскинулся он.

— Не клевета. — Я жевал. — И парики ваши знаменитые — они отчего, знаете? Оттого что вши. Своих волос не отмыть, вошь заела — вот и брились налысо да напяливали конский хвост сверху. А в парике той же вши разводилось столько, что их специальной палочкой чесали. Была такая палочка, мсье. Специальная. Чтоб под парик залезть и почесать.

Дюбуа побагровел.

— Вы… откуда вы…

— А в Лувре, — безжалостно продолжал я, — нужду справляли где придется. Отхожих мест не хватало, а придворных — тьма. Вот и ходили по углам. За портьеру зашел, дело сделал — и обратно танцевать. Оттого дворец и меняли раз в несколько лет: обживались до того, что жить нельзя было. Не отмыть и вонь не выветрить! — добил я его.

— Ложь! — покраснел он.

— Правда, мсье. — Я развел руками. — А мужики наши, дикари немытые, в баню ходили. Каждую субботу. С веником. Чистые и намытые!

За соседним столом кто-то хрюкнул в кулак.

Дюбуа сидел красный, как вареный рак. Открывал рот. Закрывал.

— Откуда вы это взяли⁈ — прошипел он наконец. — Кто вам наплел⁈

— Читал, — соврал я не моргнув.

— Где⁈

— Много где, — хмыкнул я.

Он задышал. Схватил бокал, выпил залпом.

И тут я, посмеиваясь, добил:

— Да и сами-то вы, мсье, отчего здесь?

Француз поставил бокал.

— Что?

— Ну как же. — Я развел руками. — Франция ваша прекрасная. Кухня, культура, соусы, утонченность. Париж. А вы — тут, у дикарей. В стране, где едят гуся и парятся в бане. — Я склонил голову набок. — Отчего же не там? Что вас-то сюда занесло, а?

Дюбуа не ответил. Лицо у него, только что красное, вдруг стало другим. Осунулось. Складка у рта сделалась глубже, и в один миг он перестал быть надутым индюком.

Пальцы легли на ножку бокала и сжались.

— Это, — проговорил он тихо, — вас не касается.

Секунду мы смотрели друг на друга через стол.

Он бежал. Не приехал — бежал. Интересно, долги? Дуэль? Женщина? Политика?

Что-то он там натворил, мсье Дюбуа. Или что-то натворили с ним.

«Не сейчас, потом».

— Не касается так не касается, — сказал ровно. — Не мое дело!

Дюбуа моргнул явно, не ожидая от меня. Помолчал и разжал пальцы на бокале.

— Не надо было, — согласился он. И, помедлив: — Merci.

Ели молча. Потом француз оттаял, и я перешел к делу.

— Завтра поедем к матушке на могилу.

— Разумеется. — Дюбуа отставил тарелку. — Мадам Адельсон настаивала. Панихида, крест. Я поеду с вами. Как далеко?

— Не знаю, выясню. Спрошу внизу, наймем извозчика — доберемся.

И вот тут француз, уже отошедший, уже сытый и добрый, вдруг поднял бровь. И в глазах у него мелькнула ехидца.

— Не знаете? — протянул он с деланым удивлением. — Вы не знаете, как проехать к могиле собственной матери?

Он подался вперед, наслаждаясь.

— Позвольте, мсье. Сын не знает дороги к матушке? Это, простите, странно. Даже… подозрительно.

«Вот сволочь. Отыгрался».

Я положил вилку, аккуратно, на край тарелки.

Поднял на него глаза.

— Мне было четыре, — сказал я тихо. — Когда матушка померла.

Дюбуа осекся.

— Четыре года, мсье. Я отцу до пояса не доставал. — Я говорил ровно, глядя ему прямо в лицо. — Помню, как меня подняли, чтоб я через край гроба заглянул. Помню могилу. Помню, как его за руку держал и его слова! А дороги — не помню.

Француз медленно опустил глаза.

— А после отец сгинул уже в Петербурге, — добавил я. — И приют, а там совсем другое показывали!

Дюбуа замер, и лицо его сделалось виноватым.

— Простите, — глухо сказал он. — Это было… скверно с моей стороны.

— Ничего.

Наверх поднимались молча.

В номере Дюбуа сразу пошел к креслу — грузно, устало. Я постоял у окна.

Потянулся, зевнул — картинно, широко.

— Душно тут, — сказал я. — Голова тяжелая. Прокачусь по городу, погляжу.

Дюбуа вскинулся.

— Один? В чужом городе? — Он начал подниматься. — Нет уж. Я с вами.

— Мсье Дюбуа. — Я обернулся. — Не надо.

— Мадам Адельсон велела мне…

— Мадам Адельсон велела вам учить меня французскому и следить, чтоб я не опозорился в свете. — Я говорил спокойно. — Я не опозорюсь. Проедусь по улице, погляжу на дома и вернусь.

— Но…

— Мсье. — Я подошел ближе, и голос у меня стал тише. — Завтра я поеду к матери на могилу. Первый раз за столько лет. Мне надо… — Я запнулся, отвел глаза. — Мне подумать надо. Одному.

Дюбуа замер, ему сделалось неловко и стыдно за давешнюю ехидцу.

Он опустился обратно в кресло.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Конечно. Езжайте.

Помолчал и добавил, глядя в сторону:

— Только… недолго. И берегитесь. Город чужой.

— Час, не более. — Я уже надевал пальто. — Ложитесь, мсье. Вы устали.

Вернувшись в комнату, я накинул пальто прихватил трость, из саквояжа достал список Грека и вышел в коридор, тихо притворив дверь.

Я одернул сюртук, перехватил поудобнее трость — полтора кило в набалдашнике привычно оттягивали руку — и пошел к лестнице.

Внизу, у конторки, гладкий метрдотель поднял на меня глаза.

— Изволите извозчика, ваша милость?

— Изволю. — Я подошел ближе, оперся на трость. — И вот что, любезный. Дело у меня к вам.

— Слушаю.

Я помолчал. Опустил глаза,