Игрок - Дмитрий Шимохин

— Мне надобно узнать дорогу. К селу Богородскому. — Голос я держал ровно, но негромко. — Там, за Преображенской заставой, кажется. Погост там, туда надо!

Метрдотель поднял брови.

Всего на мгновение. Быстрый, острый взгляд — по лицу, по сюртуку, по трости. Мальчишка из хорошего дома, при воспитателе — и спрашивает про глухое село.

Странно.

Но это длилось секунду. Потом лицо его разгладилось, и он склонил голову — ровно на столько, на сколько положено.

— Разумеется, ваша милость. — Ни удивления, ни любопытства. — Богородское. Извольте не беспокоиться. Я наведу справки: и как добраться, и где приход, и к кому обратиться насчет панихиды. К вечеру буду знать.

— Благодарю.

— Помилуйте, это наша обязанность. — Он уже что-то помечал в книжечке.

«Вот и славно».

— Вы очень любезны.

— Еще что-нибудь угодно?

— Нет, любезный. Благодарю. Только извозчика — прокатиться. Душно мне.

— Сию минуту.

Он щелкнул пальцами, и швейцар распахнул дверь.

На улице ударило морозом.

У подъезда стояли сани. Извозчик — молодой, скуластый, в рваном тулупе — дремал на облучке, но при виде меня вскинулся.

— Куда, барин?

Я забрался в санки, откинулся, поплотнее запахнул пальто и, достав список, прочитал первый адрес.

— Ильинские ворота.

Извозчик обернулся, глянул с любопытством.

— Как скажете.

Полозья скрипнули. Сани тронулись и покатили прочь от Славянского базара.

До Ильинских ворот добрались быстро.

Улица солидная, купеческая: лабазы, конторы, банки. Вывески в золоте, витрины чисто вымыты. Ювелирная лавка там, где и указано. Угловой дом в два этажа, чугунный козырек: заведение почтенное.

Я велел проехать мимо. Не останавливаясь.

«Все чинно. Витрина, вывеска».

Так оно и должно быть. Снаружи почтенный ювелир. А зайдешь, попросишь как надо, назовешь кого надо — и вот тебе другой разговор.

«Пройдоха на пройдохе. Ну и славно. С такими и говорить проще».

Мысленно я записал: подворотня слева, двор проходной, у ворот дворницкая.

— Дальше, — бросил я извозчику. — На Балчуг.

Балчуг у моста, сыростью тянет с реки.

Ссудная касса — каменный дом, железные ставни, над дверью три шара. Все как положено. Чисто, солидно, никакого срама.

«Крепость. Один вход, окна в решетках. Ежели хозяин вздумает шутки шутить — не выскочишь. Плохо».

Кузнецкий мост. Ювелирный салон — витрина в зеркалах. Тут и мимо-то идти боязно, до того богато.

«Ого. Вот это уровень».

Дальше Ильинка. Еще лавка. Мясницкая. Еще.

Мы кружили по Москве часа три. Где-то проезжали просто мимо, где-то я велел остановиться, выходил, будто размяться, а сам глядел.

Пять адресов из восьми я объехал.

Три оставались.

Я сверился с бумажкой, разбирая корявые каракули Спироса. Прищурился.

Один район.

— Едем, — сказал я извозчику. — Подколокольный переулок и потом Солянка.

Сани встали.

Извозчик обернулся всем корпусом. Медленно.

Он всю дорогу зевал, а тут враз проснулся. И глядел на меня так, будто я ему предложил на паперти нищего обобрать.

— Куды? — переспросил он.

— В Подколокольный.

— Ты… — Он осекся, поправился: — Вы, ваша милость, уверены?

— Уверен. А что? — не понял я.

— Так это ж… — Извозчик помялся. Отвернулся, сплюнул и снова обернулся, вид у него сделался мрачный. — Это ж Хитровка, барин.

Помолчал.

— Не повезу.

Я приподнял бровь.

— Отчего же? Улица как улица.

— Улица-то улица. — Он посопел. — Слышь, барин. Ты приезжий, оно и видно. Так вот я тебе как человек человеку скажу: не надо тебе туда. Ни днем не надо, ни ночью тем паче.

Про Хитровку я слыхал, еще в прошлой жизни. Но что там да как — не знал.

— А чего там? — спросил я просто.

Извозчик уставился на меня.

— Чего там? — переспросил он. — Чего там!

Он бросил вожжи, повернулся вполоборота и заговорил — быстро, зло, с жаром и страхом.

— Хитровка, барин, — это не место. Это яма. — Он рубанул рукой. — Оно вроде и в Москве, а вроде и не Москва вовсе. Городовые туда днем по трое ходят. А ночью — не ходят. Совсем.

— Полиции нет? — усмехнулся я.

— Полиция есть. Ум есть туда не лезть. — Он сплюнул через плечо. — Там свои законы. Свой суд.

Он подался ближе.

— Идешь ты по переулку, а навстречу трое. И все! Нетути тебя. Догола разденут, сапоги снимут, пальтишко снимут — и в снег. Хорошо, коли живой. А чаще — не живой. — Он покачал головой. — И искать не станут. Кто искать-то будет?

Сани тронулись — он все-таки поехал, но медленно, нехотя и всю дорогу говорил, рассказывал, а я стал смотреть внимательнее.

Перемены начались не сразу. Сперва тянулись те же московские улицы — лавки, вывески, фонари, извозчики, обычный вечерний народ.

А потом стало иначе.

Дома стали ниже. Осели, вросли в землю. Штукатурка облезла, обнажив кирпич. Окна — то забиты досками, то без стекол, заткнуты тряпьем. Из подвальных отдушин валил пар.

Снег под полозьями перестал быть белым. Пошел серый, потом черный, утоптанный, в желтых пятнах.

И народ переменился.

На Никольской люди шли по своим делам — купцы, приказчики, мещане, дамы под руку с кавалерами. Тут никто никуда не шел.

Тут стояли.

Стояли у стен, в подворотнях, у черных провалов подвалов. Кучками по двое, по трое. Кто на корточках, кто привалившись. Стояли и глядели на нас.

«Оценивают. Пальто. Шапку. Трость. Прикидывают, сколько с меня возьмут и чего это будет стоить».

Мимо проковылял мужик — босой, в рванине, синие ступни по черному снегу. Прошел, не глядя ни на кого.

У стены сидела баба. Просто сидела на снегу, привалившись спиной, и качалась взад-вперед. Рядом с ней что-то шевелилось в тряпках — может, ребенок.

Из подвала, из низкой двери, вывалились двое, сцепившись. Молча. Ни крика, ни ругани — только сопение и тупые удары. Никто не подошел, даже головы не повернул.

— … а живут они в ночлежках, — бубнил извозчик, не оборачиваясь. — Дома здоровенные, с виду и дома как дома. А внутри преисподняя. В подвал спустишься — нар нету. Голый пол да люди. Вповалку лежат, один на другом. Копейка за ночь — и ложись, где влез. А ежели места нет — стоя спят, к стене привалившись.

— А нужник?

— Какой нужник, барин. — Он невесело хохотнул. — Нету там нужников. Ходят где придется. Все замерзает, наростом висит.