Игрок - Дмитрий Шимохин

Мирон затрясся, голос у него сорвался, полез вверх:

— Я тебе бумагу напишу! Расписку! Я ж грамотный, я ж бывший…

— Ой, — сказал половой. — Ой, только не начинай.

Он вздохнул, обернулся, крикнул в темноту:

— Дуська! Щей ему налей да хлеба горбушку!

И повернулся к Мирону:

— Последний раз. Слышишь? Еще раз придешь без денег — вышибу и больше не пущу. Понял?

— Понял! Понял, благодетель! — Мирон закивал, кланяясь, схватил полового за руку. — Господь тебя…

— Иди, — брезгливо сказал половой и выдернул ладонь. — Сядь и не воняй тут.

Мирон засеменил к столам, и я отвернулся, вжался в стену, пропуская. Он прошел в двух шагах, и я слышал, как он сипло дышит.

Плюхнулся за дальний стол, в угол, и замер, глядя в сторону кухни.

Я выдохнул, огляделся, нашел место — через стол от него, наискосок, в тени у самой стены. Отсюда его было видно, а меня почти нет.

Двинулся туда.

— Э. — Меня толкнули в плечо. — Чего надо?

Я не поднял головы, ссутулился, шмыгнул носом.

«Голову вниз. В глаза не глядя».

— Кипяточку бы, — просипел я.

Половой хмыкнул.

— Кипяточку. То же мне барин.

Я полез в карман, нашарил монеты — гривенник и два пятака. Гривенник оставил, вытащил пятак и протянул на грязной ладони.

Половой глянул. Взял.

— Чай будешь?

— Горячего, — повторил я. — Просто горячего.

Он пожал плечами и ушел.

Я сел. Скамья была липкая, стол весь в разводах, в объедках, в чем-то буром.

Кипяток мне принесли в жестяной кружке, мятой, с обгрызенным краем. Над ней клубился пар.

Я обхватил ее ладонями, и тепло пошло в пальцы: едва не застонал, до того хорошо стало. Руки на морозе задубели, а я и не заметил.

Отхлебнул, обжегся, отхлебнул еще.

Мирону принесли щи — миска глиняная, щербатая, пар над ней — и горбушку черного толщиной в палец.

Он схватил ложку и начал жрать. Навалился на миску всем телом, скрючился над ней, обхватив локтем, будто боялся, что отнимут. Ложка ходила без остановки: черпала, летела в рот, снова черпала. Он не жевал — глотал, давился, кашлял в миску и снова глотал. По подбородку текло, а он не вытирал. Хлеб держал в левой руке и грыз его между ложками, отрывая зубами, как собака.

Соседи по столу покосились — и отодвинулись.

Я помнил его другим. Холеный, сытый, с брюшком. Сюртук на нем сидел ладно, ботинки блестели, пах одеколоном — приторным.

«Слизняк ты был. Слизняком и остался».

Он вылизал миску — буквально. Поставил, обмяк, привалился к стене и закрыл глаза. Лицо у него стало почти блаженным.

Спустя десяток минут Мирон зашевелился. Открыл глаза, посидел еще немного, глядя в пустоту, и стал подниматься — тяжело, держась за стол. Встав, поплелся к выходу.

Я досчитал до пяти. Встал, сунул руку под мышку — сверток на месте — и двинулся следом, не спеша, шаркая, глядя в пол.

Дверь хлопнула за ним. Хлопнула за мной.

Мирон был впереди, шагах в двадцати. Шел он теперь по-другому: медленнее, сытый, разморенный, ссутулившись, руки в карманах, голова опущена. Никуда не спешил.

Я держался позади, подстраивая шаг под его — так, чтоб не догонять и не отставать. Шаркал, смотрел под ноги, изредка поднимал глаза.

Улица становилась глуше. Народу поубавилось.

Мирон свернул. Я — за ним.

Ни души.

Я огляделся — быстро, одним движением. Слева глухая стена, кирпич, ни окна, ни двери. Справа забор, за ним черные крыши. А впереди, шагах в десяти, — провал. Подворотня, арка, ведущая во двор.

Мирон брел прямо на нее.

Я прибавил. Пять шагов. Три.

И взял его.

Левой рукой за ворот — сгреб в кулак драное сукно, рванул на себя и вбок. Мирон коротко хекнул, потерял ногу, и я вбил его в подворотню плечом.

Мы влетели в темноту. Он ударился спиной о стену — захрипел и дернулся.

Я вжал его. Сверток шлепнулся под ноги, а правая рука нырнула в сапог.

Нож вышел легко.

Он дергался — слабо, суетливо. Я приставил нож. Плашмя, лезвием, под самую челюсть, к горлу, где бьется жила.

Он замер. Только грудь ходила ходуном.

— Тихо, — сказал я. — Тихо.

Голос у меня вышел спокойный. Даже ласковый.

— Не убивай, — выдохнул он. — Ради Христа, не убивай. У меня нет ничего… слышь? Ничего у меня нет! Обыщи! Обыщи, коли хочешь, — пусто! Пус-то!

Он захлебнулся, закашлялся, и я чуть отвел нож, чтоб не резануть случайно.

— Копейки нету, — прохрипел он. — Христом-богом… Я нищий… такой же, как ты…

— Такой же, — согласился я.

— Ты… ты кто? — просипел он. — Ты чего от меня хочешь?

— Ну, здравствуй, Мирошка.

Глава 15

Глава 15

Он захрипел.

— А сиротки из приюта, Мирон Сергеевич, — улыбнулся я, — по сей день тебя помнят. Никто не забыл.

Мирон дернулся, и его глаза заметались: вбок, вверх, мне за плечо, куда угодно, только не на лицо.

— Не… не знаю такого, — забормотал он. — Обознались, милый человек. Приезжий я, не тутошний…

— Помним, как ты сбежал. — Я качнул ножом у его горла, и он осекся. — А потом и остальные, пустые тарелки помним. Как жрать нечего было, хоть мышиный помет жуй!

— Не я! — вдруг взвился он фальцетом. — Меня самого обманули, слышишь⁈ Обчистили!

— Денежку-то в карман клал, всю! — осклабился я.

Он замер.

— Мы работали, — сказал я. — А ты все себе. Вот и посчитаемся туточки! Сбежал-то не с пустыми руками. Где деньги, тварь?

— Нету! — Мирона затрясло. — Христом-богом, нету! Обыщи — пусто! Проиграл все… не по своей воле, обманули! Игорный дом на Моховой, приличный, господа… Князь, поручик… Мне ж давали брать гоголем ходил! Думал — удача…

Я слушал и внутри усмехался. Знакомая песня. Как лоха раскачивают, дают снять по мелочи, разжигают — а после обирают.

— А потом в одну ночь все, — просипел он, обмякая. — Векселя, расписки, казенное — до копейки. Понял только после, что вели меня. Поздно. Я сам жертва, слышишь? Такая же, как ты…

Про деньги — правда.

Нож я убрал, спрятал в сапог и похлопал слизняка по плечу. Легонько, по-свойски.

Мирон обмер, не