Игрок - Дмитрий Шимохин

— Мсье!!! — Он выбросил руку в мою сторону, задохнулся, набрал воздуху. — Вы… вы себе позволяете… Да вы хоть понимаете⁈

Глава 16

Глава 16

Я прошел мимо, стянул с себя грязные штаны, под которыми прятались брюки, и опустился в кресло. Ноги гудели.

— Тише, мсье.

Дюбуа заметался по гостиной — от окна к двери, от двери к столику, где стоял початый графин. Руки его жили отдельной жизнью: то взлетали к вискам, то рубили воздух, то хватались за спинку стула.

— Тише⁈ Вы мне говорите «тише»⁈ — Голос сорвался на фальцет. — Мы же условились, мсье! Кажется, у нас был уговор: я не лезу в ваши дела, а вы не втягиваете меня в свои эскапады! А это как прикажете называть⁈

Он ткнул в меня пальцем — сверху вниз, обвиняюще.

— Вас видели. Швейцар видел. Метрдотель. Половые, горничные — в каком виде вы изволили воротиться!

— Видели, — согласился я.

Дюбуа набрал воздуха заново.

— А ежели это дойдет до мадам Адельсон⁈ — Он придвинулся, понизил голос, будто опекунша могла подслушивать, прячась за печью. — Она велела телеграфировать. Каждый божий день. И что мне ей писать, а? Что вверенный мне отрок отлучился на час, а явился ночью — черный, как трубочист, с изодранными кулаками?

Он выпрямился, прижал ладонь к груди.

— А ежели я смолчу из деликатности, и после откроется? Кто в ответе? Я. Я один. — Палец снова взмыл вверх. — Это ловушка, мсье. Вы ставите меня в невозможное положение.

Выдохшись, он отступил к окну. Постоял. Обернулся.

— Что мне думать? Ну? Что?

Отбрить его — дело нехитрое. Наплести с три короба — того легче, проглотит. Но мысль зацепилась не за француза. За нее. Докладывать Анне Францевне или нет — вот что вертелось.

Прикинул так и эдак. Выходило — стоит.

— Сядьте, мсье, — сказал я. — И не голосите. Нет тут никакой ловушки.

— Но позвольте…

— Была встреча. — Я поднял глаза, и он умолк на полуслове. — С человеком из прежней моей жизни. Отдал старый долг. За себя и за Анну Францевну. Давний долг, тяжелый.

Француз захлопал глазами.

— Долг… — выговорил он. — Какой еще долг?

— Такой, о котором вам знать ни к чему. — Я устало потер лицо. — А ей — доложите. Все как есть, не таясь. Я и сам расскажу, как вернемся.

— Сами? — Он даже подался вперед, не веря.

— Сам. — Я откинулся на спинку, прикрыл глаза. — Ей стоит знать, мсье. Может, не поймет. Может, осудит — скорее всего, осудит, а все одно — знать ей стоит.

Тишина накрыла комнату, я приоткрыл веки. Дюбуа стоял посреди комнаты, опустив руки, и вид имел самый растерянный.

— Не разберу я вас, мсье, — пробормотал он, оправляя галстук дрожащими пальцами. — То вы скрытны, что твой заговорщик. То вдруг… нараспашку.

— Иной раз правда дешевле выходит. — Я улыбнулся. — Меньше хлопот.

Он еще повозился с галстуком, силясь вернуть осанку, и пробурчал:

— И все же это возмутительно. Так рисковать собой. В городе, где вас всякий…

— Возмутительно, — не стал спорить я. — Больше не повторится.

«Но это не точно», — хмыкнул про себя.

Поднялся, потянулся — в спине хрустнуло.

— А теперь спать, мсье. Завтра тяжелый день. Едем на погост, за Преображенскую заставу. Верст десять с гаком — полдня туда, полдня назад. Так что ложитесь, покуда есть время.

На слове «погост» Дюбуа переменился.

— Да, — обронил он тихо. — Конечно. Мать — дело святое.

Он поглядел на меня — уже без злости, качнул головой и ушел к себе. Дверь за ним притворилась почти беззвучно.

Малый в голубой рубахе, что поднялся следом, ждал у порога — за вещами.

— Забирай. — Я стянул штаны и рубаху с сапогами. — Почистить к утру. Осилишь?

— Будьте покойны, ваша милость. К свету как новенькое станет. — Малый сгреб все в охапку. — Еще чего изволите?

— Воды горячей. Помыться и к семи разбудить, не проспи.

— Лохань сей момент поставим, натаскаем, а в семь как штык постучу.

Он выскользнул. Вскоре двое втащили деревянную лохань, обшитую медью, разостлали простыню, начали лить воду — ведро за ведром, от нее пошел пар. Управились споро, молча кланяясь, и так же тихо исчезли.

Я разделся, влез в горячее. Грязь Хитровки сходила с меня серыми разводами, мутила воду.

«Ну, прощай, заморыш».

Я закрыл глаза, откинул голову на край лохани.

Вот и повидались, посмотрел. Есть о чем подумать. Есть с чем работать.

А завтра — Сенина матушка.

Вода остыла. Я обтерся, прошел в свою комнату, натянул чистое исподнее и лег. Внизу еле слышно играла ресторанная музыка. За окном скрипел под чьими-то полозьями снег.

Уснул сразу, будто провалился.

Ровно в назначенное время в дверь постучали.

— Ваша милость. Семь часов.

Малый уже вносил вычищенное платье: рубашка и брюки отглажены, сапоги надраены до блеска, ни следа вчерашней грязи. Хорошо работают, за то и деньги плачены.

Пока одевался, за стеной кряхтел и охал Дюбуа — тоже поднятый ни свет ни заря, недовольный. Спустились вниз вместе.

Ресторан поутру выглядел иначе. Стеклянная крыша пропускала жидкий серый свет, фонтан журчал, а зал… зал отходил после ночи.

За столами страдали.

Купцы сидели над тарелками зеленые, опухшие, всклокоченные. Кто держался за виски, кто дышал через раз. Половые сновали с подносами, на которых было выставлено спасение: рассол в графинчиках, соленые огурцы, моченая брусника. А иным требовалось поправить голову тем же, чем ушибли.

За соседним сидели столом трое сибиряков — те самые, что третий день гуляли напоказ, — опохмелялись мрачно и сосредоточенно. Один, рыжебородый, с лицом как печеное яблоко, тянул рассол прямо из горлышка и морщился.

— … тыщу двести, — донесся его сиплый бас. — Как есть тыщу двести, Пантелей Игнатьич, за один присест спустил. Банчок метали, а мне карта не шла, хоть плачь.

— Нишо, — гудел сосед, багровый, в распахнутой поддевке. — Мне вон Ерема третьего дня полторы уложил. И ничего, живой. Деньги — вода, отобьется.

— Отобьется… — вздохнул рыжий и снова присосался к графинчику.

Сели мы у окна.