Игрок - Дмитрий Шимохин

— А это на вас… — Он кивнул на армяк, на грязь. — Оделись-то так пошто?

— А ты бы туда в пальто сунулся? — хмыкнул я.

Мужик крякнул. Дошло.

— Не-е, — протянул он с уважением, разглядывая меня заново, будто впервые видел. — Не, барин. Отчаянный вы, сроду такого не возил. Иной купчина мимо Хитровки едет — и то в сани вжимается, крестится. А вы — туда, да еще и обратно. Живьем. — Он покачал головой. — Отчаянный.

— Есть немного. — Я откинулся на спинку. — Вещи мои где?

— Тута, тута все! — Он засуетился, полез под сиденье, вытащил узел — пальто, сюртук, шапка, воротничок. — Все в сохранности, барин, до ниточки! Как есть стерег, глаз не сомкнул!

— Молодец, — кивнул я.

Он замялся, полез за пазуху, зашарил.

— Разменял только. — И он мне сунул двадцатку рублями. Приняв, я отсчитал треху и протянул ему.

— Барин…

— Бери, бери. С устатку выпьешь. Заслужил.

Он держал деньги на раскрытой ладони и глядел на них так, будто они могли улететь.

— Восемь целковых… — прошептал. — Барин, да за что ж…

— За то, что человек. — Я хлопнул его по плечу. — Сказал, дождусь, и дождался. Не подвел.

Извозчик засопел, смял деньги в кулаке, сунул за пазуху и вдруг сдернул шапку, поклонился мне, сидя.

— Спаси Христос, барин. Вовек не забуду.

— Ладно тебе. Трогай. Замерз я.

— Н-но, милая! — Он хлестнул вожжами, и лошаденка, всхрапнув, взяла с места. Полозья скрипнули, сани качнулись и пошли.

С каждым поворотом дома поднимались, распрямлялись, светлели. Пошла чистая улица, потом другая, и вот уже вокруг лежала иная Москва — вечерняя, живая, теплая огнями.

Я запахнулся плотнее и стал смотреть.

Тут все жило иначе — вкривь и вкось, уютно, по-домашнему. Улочки петляли, разбегались, ныряли в переулки. Церквушки на каждом углу, маковки в снегу, кресты золотятся в свете фонарей.

Шли не спеша, семьями, под руку. Купчихи в шубах, румяные, крикливые. Приказчики, щелкая семечки. Мастеровые из трактира — уже тепленькие, в обнимку, горланящие что-то. У ярко освещенной кондитерской толпилась публика, за стеклом виднелись столики, самовары. Из распахнутой двери трактира пахнуло теплом и донеслись переливы гармошки.

Извозчик покрикивал, объезжая гуляк, кланялся встречным собратьям. На козлах он сидел уже гордо — при деньгах, при барине, которого с самой Хитровки живьем вывез.

«Прогулялся, называется, — думал я, глядя на плывущие огни. — Хотел по-тихому. Адресам поглядеть, а вышло… как всегда вышло».

Я усмехнулся про себя, устало. Злость на Мирона отпустила.

«Ладно. Хоть узнал, где скупщики сидят. И куда не соваться. И эту гниду повидал. Не зря сходил».

Сани свернули, и впереди, в конце улицы, засветились окна «Славянского базара».

Я подхватил узел с барахлом, зажал под мышкой трость, которую вытащил из дерюги, и двинулся к дверям. В голове крутилось: горячего чаю, помыться и спать. Про то, как выгляжу, я начисто забыл.

Швейцар выставил руку и глянул сверху вниз — брезгливо, как на собаку.

— Куды прешь⁈ — рявкнул он. — Тут тебе не ночлежка. Пшел, пшел отсюдова.

Я опешил, а потом сообразил.

«Ах да. Я ж чучело чучелом».

Тут же стянул с себя тулуп и содрал шапку, оставшись в одной рубахе, сунул все швейцару:

— Выкинь.

Он принял ворох машинально и прижал к груди. Замер с открытым ртом. Глаза выкатились — стоял, хлопал глазами, переводя взгляд с грязного тряпья в своих руках на меня.

А я, не дожидаясь, пока он очухается, шагнул мимо него прямым ходом внутрь.

Вошел, огляделся. У конторки — метрдотель. Тот самый, с книжечкой, с которым я уговаривался про Богородское.

К нему и направился.

Сзади хлопнула дверь. Видимо, швейцар опомнился и кинулся за мной — торопливо, тяжело топая, — не то остановить, не то заслонить меня от господских глаз. Нагнал, навис над плечом, задышал в затылок, готовый вот-вот ухватить.

Но я уже облокотился на конторку и заговорил — ровно, спокойно, по-хозяйски:

— Любезный. Постоялец из шестнадцатого нумера. Вернулся вот.

Метрдотель поднял на меня глаза. Выучка боролась с изумлением: прошелся взглядом — только брови дрогнули.

— Ваша милость, — произнес. — С благополучным возвращением.

Швейцар за спиной услышал «ваша милость» и осекся. Рука, тянувшаяся к моему локтю, повисла. Он потоптался, посопел, еще раз глянул на меня — уже с опаской, будто извиняясь, — и, пятясь, отвалил обратно к своим дверям. А что барин чумазый — то не его ума забота.

Метрдотель выдержал паузу, а потом все же позволил себе проговорить — тихо, склонившись через конторку:

— Осмелюсь спросить… с вами все в порядке? Вам не требуется помощь? Доктор, быть может? Или… — он понизил голос еще, — послать за приставом?

— Не требуется. — Я усмехнулся, отчего на щеке треснула корка грязи. — Спасибо, любезный. Прогулялся вот по городу. С местными характерами не сошлись.

Метрдотель понял все — и ничего не понял, как и положено хорошему метрдотелю, — и кивнул.

— Досадное недоразумение, — молвил он бархатно. — Москва велика, ваша милость, публика разная. Впредь, ежели угодно проехаться, извольте предупредить — я дам провожатого из наших. Спокойнее будет.

— Учту.

— Кстати. — Он оживился, вспомнив. — Дозвольте доложить. Насчет вашего дела я справился. Село Богородское, за Преображенской заставой. Дорога известная, верст десять-двенадцать. За день обернетесь свободно и к вечеру назад.

— Вот и славно. — Я оперся на трость. — Тогда так. Извозчика мне к утру, пусть будет этот же, с которым сегодня ездил. К семи разбудите и часам к восьми тронемся.

— Еще что-нибудь угодно?

— Угодно. — Я оглядел себя. — Платье мое почистить надо и сапоги отмыть. Пришли человека в нумер.

— Сию минуту, ваша милость. — Метрдотель уже делал пометку в книжечке. — Горячей воды прикажете? Ванну?

— Прикажу, и чаю. Большой чайник.

— Все будет.

Он щелкнул пальцами — из бокового коридора вынырнул малый в голубой рубахе — и метрдотель вполголоса, скороговоркой отдал распоряжения.

Я поднялся по лестнице, устало держась за перила, оставляя на ковре черные следы. Малый семенил следом, готовый принять вещи в чистку.

У двери шестнадцатого нумера я перевел дух, толкнул створку — и вошел.

Дюбуа вскочил