Игрок - Дмитрий Шимохин

И пошёл следом за священником в церковь.

У самого входа, на низком столике, теплились свечи в песке. Рядом — ящик с тонкими восковыми свечками и щель для копеек. Я бросил монету, взял одну, затеплил от соседней. Воск мягко пошёл каплями. Поставил свечу в песок, к другим, — маленький живой огонёк среди прочих.

Постоял. Поднял глаза.

С потемневших досок глядели лики — строгие, тёмные, в скромных окладах. Спаситель. Богородица с младенцем. Николай Угодник, кажется.

Я выдохнул. Постоял ещё, глядя на огонёк, — и повернул к выходу.

Снаружи резануло морозом и светом. Прохор сидел на облучке, потирал рукавицы. А в санях, забившись в угол, кутался в шубу Дюбуа. Увидел меня — и весь подобрался, вжался, скосил глаза настороженно, исподлобья.

Я снова вздохнул и скривился.

«Ну вот. Перепугал французика до икоты. Хотя — поделом. За языком следить надо, думать, где и что мелешь. Впрочем, я и сам хорош. Едва не задушил человека при попе».

Я забрался в сани, устроился.

— Ну что, барин, назад? — обернулся Прохор.

— Назад, — сказал я. — В гостиницу.

— Эт мы мигом. — Он разобрал вожжи, глянул на нас обоих — на молчащего француза, на меня — и, видать, почуял, что неладно всё. Но виду не подал, только крякнул да причмокнул: — Н-но, милая! Пошла, родимая! Эх, прокачу-у!

Сани тронулись. Прохор попробовал было развеселить нас — то про морозы затянул песню, то про кобылу свою, какая она смышлёная, то байку какую-то про купца, что зимой в сугробе заночевал да не замёрз, потому как с вечера был крепко выпимши. Балагурил, поглядывал через плечо — не подхватят ли.

Я отмалчивался, глядел на уплывающие поля. Дюбуа и вовсе сидел ни жив ни мёртв. Прохор потолковал сам с собой, махнул рукой и умолк.

Так и ехали.

Молча. Верста за верстой, час за часом. Поля, лес, деревенька, опять поля. Полозья шуршат, сбруя позвякивает, ворона где каркнет.

Уже Москва показалась вдали — дымы, колокольни, — и тут Дюбуа шевельнулся. Кашлянул и поёрзал.

— Мсье… — выговорил наконец тихо, не глядя на меня. — Я… должен принести извинения. То, что я сказал там… у могилы… это было дурно. Низко. Недостойно. Я погорячился, я не желал вас оскорбить, я лишь…

Он запнулся, сглотнул и добавил:

— Но и угрозы ваши, мсье, были, право же, излишни. Ни к чему. Я и без того… осознал. Вы могли бы и не…

Я повернул голову и посмотрел на него так, что он осёкся на полуслове.

— Мсье Дюбуа, — сказал я наконец ровно. — Вы черту перешли там! А из-за этого я свою чуть не переступил. Едва. — Я выдержал паузу. — Понимаете, о чём я?

Он молчал, глядя на меня.

— У нас тут, — продолжил я, — к словам относятся серьёзно. Не как у вас в Париже, где почесали языками и разошлись. Тут за иное слово — по лицу бьют или стреляются. А за иное — и закапывают. Тихо. В снежок, и никто не спасёт и не сыщет. Ни жандарм, ни консул ваш французский, ни сам Господь Бог.

Дюбуа побледнел заново.

— Так что угрозы мои — не блажь, — закончил я. — Это чтоб вы поняли, где живёте, раз за два года не уяснили, — и придержали язык. Впредь.

Он икнул. Раз, другой — нервно, коротко.

— Я… ик… помню, мсье, — выговорил он сквозь икоту, торопливо. — Помню. Простите. Больше не повторится. Ни словом, клянусь…

— Вот и хорошо.

Я отвернулся к окну.

Разговор заглох. Дюбуа притих, икал в углу, украдкой косясь на меня. Я глядел на приближающийся город и ни о чём таком не думал — отпустило, перегорело. Осталась одна усталость да сосущая пустота.

Москва росла впереди: дымная, шумная, живая. Прохор приободрился, зачуяв близкий двор, зацокал веселее.

К «Славянскому базару» подъехали в сумерках. Продрогшие, вымотанные дорогой.

Прохор получил своё, раскланялся, пожелал доброго вечера и укатил. А мы первым делом в ресторан. С дороги горячего — вот чего просило нутро.

Зал ожил. Отстрадавшие поутру купцы, видать, отлежались и снова были краснощёкие и гомонящие.

Половой подлетел, раскинул салфетку, подал карту. Я и глядеть в неё не стал.

— Неси, братец, что погорячее. Щей. Расстегаев. Поросёнка, если есть.

— Как не быть, ваша милость! — Половой расцвёл. — Поросёночек молочный, с гречневой кашей, нынче удался на славу. Щи суточные, на мозговой кости, — томились с утра. Уха стерляжья. Расстегаи с вязигой, с осетриной. Балычок, икорка. Блинков не желаете?

— Всё неси, и блинков.

Дюбуа, против обыкновения, не привередничал, только буркнул, что ему уху да расстегаи.

Ждать пришлось недолго, и вот половой понёс.

Щи — дымящиеся, наваристые, золотистые от жира, с разварной говядиной, что отходила от кости сама. Ложка стояла. От одного духа свело челюсти. Я хлебнул — обожгло, разлилось теплом по всему нутру. После целого дня на морозе — не еда — блаженство.

Следом — поросёнок. Румяный, поджаристый, с лоснящейся корочкой, что похрустывала на зубах, а под ней — нежное, распадающееся на волокна мясо. Гречневая каша впитала сок. Расстегаи — горячие, пузатые, с открытой серединкой, где парила осетрина, и к ним — рюмочка тёплого рыбного бульона, подлить внутрь. Блины — тонкие, кружевные, стопкой, с растопленным маслом и зернистой икрой.

Ели молча, жадно. Даже Дюбуа умял свою уху, обмакивая расстегай, и раскраснелся. Уха стерляжья и его доконала — я видел, как он, забывшись, выскреб тарелку до дна.

Насытившись, отвалились.

— Ну, — сказал я, отдуваясь. — Спать. Завтра дела.

Дюбуа кивнул.

Поднялись в номер, разошлись по спальням. Я разделся, лёг. Сытость и усталость навалились разом — и я провалился в сон, не успев додумать ни одной мысли.

Проснулся рано. Серый свет едва сочился в щель меж штор.

С минуту лежал, глядя в потолок, собираясь, а потом внутри щёлкнуло привычное: «Пора».

Сегодня — золото.

Я поднялся и оделся. Выждал, прислушался — тихо, только половой где-то в коридоре гремел вёдрами. Тогда прошёл к печи.

Изразцовая, тёплая ещё с вечера. Присел, запустил пальцы. Нашарил и вытащил.

Свёрток, и тут же в свою спальню. Я перебрал вещицы, осмотрел каждую. Всё цело, и завернул обратно.

Достал из шкафа саквояж и всё туда аккуратно сложил. Оставлять оружие тут и идти пустым мне показалось глупостью. Моей кобуры