Игрок - Дмитрий Шимохин

Половой поставил самовар, принес расстегаи, икру, балык, калачи. Дюбуа поглядел на все это без вчерашнего презрения — распробовал, видать, накануне, — но лицо для порядка держал кислое.

Ели молча. Я запивал чаем, глядел на страдающих купцов и от нечего делать завел разговор.

— А давно вы в России, мсье?

Дюбуа поднял бровь, промокнул губы салфеткой.

— Второй год.

— Второй? — Я даже удивился. — А по-русски чешете чисто. Не всякий за второй год так выучится.

Комплимент ему польстил: француз приосанился. Но упустить случай задрать нос не мог.

— Что ж поделать, мсье. — Он снисходительно повел плечом. — Приходится. Не все ведь изволят изъясняться на цивилизованном языке. Иных, — он покосился на храпящего в углу купчину, — иных и вовсе понимаешь с трудом.

Я устало прикрыл глаза.

«Ну, куда без этого. Париж, Лувр, цивилизация. Сидит в чужой стране на чужие деньги — и нос дерет».

Спорить не хотелось.

— Угу, — только и сказал я. — Допивайте, мсье. Пора.

К крыльцу подали сани. На облучке сидел он — вчерашний. Прохор, кажется, так его звали. Увидев меня, он расплылся в улыбке и сдернул шапку.

— Доброго утречка, барин! Как почивали? — Он приплясывал на морозе, довольный. — А я, вишь, снова вас везть подрядился. Сказали — того же, дескать. Уж я расстарался, кобылку овсом покормил, дорогу разузнал…

— И тебе не хворать. — Я забрался в сани, Дюбуа полез следом. — До Богородского домчишь?

— А то. — Он плюхнулся на свое место и обернулся, понизил голос, заговорщицки подмигнул: — А вы, барин, после вчерашнего-то как? Оклемались? Ну и напужали вы меня давеча, я уж думал…

Дюбуа насторожился и вытянул шею.

Я быстро приложил палец к губам.

Прохор осекся, стрельнул глазами на француза, все понял — и расплылся в понимающей ухмылке. Кивнул: мол, могила, барин, ни словечка.

— … думал, замерзнете, ожидая, — гладко закончил он. — Морозец-то вон какой стоит. Ну, с богом! Н-но, милая!

Сани тронулись, полозья запели по укатанному снегу.

Дюбуа поерзал, покосился на меня, но спрашивать не стал.

Москва плыла мимо — утренняя, деловая, улицы запрудили ломовые подводы, разносчики драли глотки, из лавок тянуло свежим хлебом и дегтем. Дворники скребли тротуары. Гимназисты бежали к урокам. Проплыли золоченые ворота монастыря, за ними потянулись деревянные окраины, заборы, огороды под снегом. Дома мельчали, редели, расступались — Москва понемногу отпускала нас за свои пределы.

Ехать было долго. Дюбуа заскучал первым — зевал, вертелся. Я тоже маялся от безделья, и в голову пришла идея скоротать дорогу с толком.

— Мсье. Раз уж едем. Может, урок проведете.

Француз оживился%

— Извольте. С чего начнем?

— С простого. Дорога, сани, лошадь, снег.

— La route, — начал он, приосанившись. — Повторяйте. La route.

— Ля рут.

— Le traîneau. Сани.

— Ле трэно.

— Le cheval. Лошадь.

— Ле шваль, — хмыкнул я.

Так и покатили — верста за верстой. Дюбуа поправлял мой выговор, кривился, заставлял повторять, я послушно тянул.

За разговором и дорога пролетела. Поля были белые, ровные, кое-где чернел лес. Проехали одну деревеньку, другую: избы под снегом, дымки над трубами, брехали собаки. А там впереди, на пригорке, над крышами поднялась она.

Церковь.

— Не к селу правь, Прохор, — сказал я. — К церкви. К самой паперти.

— Это можно. — Он тронул вожжи, сворачивая. — Церква у них справная, барин. Стоит, почитай, сто лет.

Церковь была деревянная, старая, темная от времени. Бревенчатые стены посерели, сруб осел, шатровая крыша поросла где мхом, где снегом. Маковка одна, крытая лемехом — деревянной чешуей, — и на ней покосившийся крест.

Прохор осадил кобылу у покосившейся ограды. Я вылез, огляделся, Дюбуа выбрался следом, поеживаясь, поглядывая на почерневшие бревна без всякого почтения.

— Ждать тут будешь, — бросил я извозчику. — Мы недолго.

Толкнул тяжелую дверь, она поддалась со скрипом, я шагнул внутрь и сразу перекрестился.

Внутри — полумрак и холодно, пахло воском и ладаном. Свет цедился сквозь узкие оконца, ложился на потемневшие иконы в скромных окладах, на истертый пол, на несколько горящих свечей у алтаря. Пусто и тихо. Только где-то в глубине что-то шаркнуло.

Из бокового придела вышел священник.

Немолодой — далеко за шестьдесят: сухой, сгорбленный. Ряса на нем выцвела, обтрепалась по подолу. Борода седая, редкая, а лицо изрезано морщинами, глаза выцветшие, слезящиеся. Руки, когда он их сложил, оказались узловатые, в старческих пятнах, с распухшими суставами.

— Мир вам, — проговорил он негромко, разглядывая нас. — С чем пожаловали, добрые люди?

— Здравствуйте, батюшка. — Я снял шапку. — Дело у меня. Мать тут схоронена. На вашем погосте. Хочу могилу отыскать, панихиду заказать.

Священник кивнул, ничему не удивившись — видать, бывало и такое.

— Богоугодное дело. — Он пригляделся ко мне пристальнее. — А как звали покойницу-то, чадо? В каком году преставилась?

И тут я запнулся. Имя, я его не знал. Не мог вспомнить, не было его в воспоминаниях Арсения.

Помнил другое — теплые руки и голос, тихий да певучий. Лицо — смутно, будто сквозь воду. А имя — нет.

«Вот же… И чего сказать?»

— Не помню, батюшка, — выговорил я глухо. — Мал был, когда схоронили. Совсем мал. Фамилия — Тропарева. А имени… не помню. Годов десять тому или одиннадцать.

Священник посмотрел на меня долгим взглядом.

Ничего не сказал, а Дюбуа лишь хмыкнул.

Стыдно стало и неловко. Хотя и не моя вина.

— Пойдем. — Он тяжело вздохнул. — В книгах поглядим. Раз фамилия есть да годы — сыщем.

Он повел меня в тесную каморку при церкви — не то ризницу, не то кабинет. Дюбуа с нами не пошел, остался на улице.

Коморка была простая: стол, лавка и свечной огарок. На полке — тяжелые книги в кожаных переплетах, потрепанные. Метрические приходские.

Священник снял одну, послюнил палец, начал листать — медленно, водя пальцем по строкам, шевеля губами. Я стоял и ждал.

— Тропарева, стало быть… — бормотал он. — Восемьдесят седьмой… нет. Из какой деревни-то были, не скажешь?

— Не скажу, — повинился я. — Тут где-то. Рядом.

— Ну, поглядим, поглядим…

Листал он долго. Свеча оплывала. Наконец палец его замер.

— Вот. — Он склонился ниже, вчитываясь. — Есть такая. Тропарева. Из деревни Кузьминки, тут верстах в трех. — Он поднял на меня глаза.