Игрок - Дмитрий Шимохин

Нет, в сапог, пожалуй, за голенище. Оттуда не выпадет, и не видать, а достать — секунда. Не так ловко, как из-за пояса или кармана, зато надёжно.

Я сунул револьвер в сапог, приладил, прошёлся по комнате — проверить. Не жмёт, не выпирает, не брякает.

Вышел в общую гостиную. Дюбуа уже сидел там, увидел меня, привстал было, потом опустился.

— Доброе утро, мсье, — проговорил осторожно.

— Доброе, — кивнул я.

— Вы… уходите? — только и спросил, покосившись на саквояж в моей руке.

— Ухожу. Дела.

— А… когда вас ждать?

— После обеда, — сказал я. — А может, и к вечеру. Как выйдет. — Помолчал, добавил: — Не пропаду. Телеграмму Анне Францевне дайте, что доехали, что всё ладно. Про остальное — как условились, сам ей расскажу.

— Разумеется. — Он кивнул и помялся. — А… обедать без вас?

— Без меня. Не ждите.

Половой принёс мне кофе да пару калачей с маслом. Перекусил и поставил чашку.

— Ну. Бывайте, мсье. Не скучайте.

Дюбуа только кивнул, глядя мне вслед; я подхватил саквояж и вышел.

На улице, поймав извозчика, назвал адрес.

Приехав, я огляделся и двинулся к салону.

«Скупка. Ссуды под заклад. Золото, серебро, каменья. Аронъ Мовшевичъ Кацъ». За мутным стеклом — витрина с часами, портсигарами, кольцами.

Я толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

За прилавком, под лампой с зелёным колпаком, сидел хозяин — сухонький, лысоватый, в потёртом сюртуке и очках на кончике носа. Поднял глаза, оглядел меня — молодого, но чисто одетого, с саквояжем, — и лицо его сделалось приветливо-непроницаемым.

— Чем могу служить молодому человеку?

— Продать хочу. — Я подошёл к прилавку. — Вещицу.

— Отчего ж не поглядеть. Показывайте.

Я щёлкнул саквояжем, достал свёрток. Развернул — но не весь. Вынул одно колье, положил на сукно под лампу.

Хозяин жадно глянул и тут же поскучнел лицом.

— Мда-с. — Он взял колье двумя пальцами, повертел лениво, будто нехотя. Достал лупу, вставил в глаз. Поглядел. Оттопырил губу. — Ну, что вам сказать, молодой человек. Вещица… так себе. Золото низкой пробы, видите — тускловато. Камни… — он поцокал языком, — камни с изъяном. Мутноваты. Вот тут трещинка, вот тут пузырёк. Жемчуг — стар, того гляди облезет. Работа грубая, старомодная, нынче такое не носят. Переплавлять только.

Я слушал молча. Знакомая песня.

— Сколько? — спросил я коротко.

Хозяин снял лупу, вздохнул горестно, как над покойником.

— Ну… рублей четыреста. От силы.

Четыреста. За вещь, что стоила три тыщи. Он сбивал в семь раз, пробовал на дурачка.

Я наклонился, забрал колье со стойки — спокойно, неторопливо, — и стал заворачивать обратно.

— Ну, бывайте, Арон Мовшевич. Не сошлись.

— Куда ж вы, куда! — Он подался вперёд. — Погодите горячиться! Молодёжь, всё бегом… Ну, положим, я погорячился. Приплачу, пятьсот.

— Прощайте.

— Шестьсот!

Я посмотрел на него и сказал — негромко, веско:

— Арон Мовшевич. Я к вам не с улицы. Я от Спироса. Знаете такого? С Невы. Он вам кланяться велел и адресок ваш дал — сказал, человек серьёзный, дела ведёт честно, не жмётся. — Я выдержал паузу, глядя ему в глаза. — А вы мне — четыреста. За такую вещь. Нехорошо. Придётся ему всё высказать.

Лицо у хозяина переменилось — маска скуки сползла, глаза сделались цепкими.

— От Грека, значит, — протянул он раздумчиво. — Что ж вы сразу-то не сказали, молодой человек… это меняет. Спироса уважаем, достойный сын своей матери. Ну, коли от него… покажите-ка, что там у вас ещё. Всё показывайте, не таитесь. Раз серьёзный товар.

— Не всё сразу. — Я вытащил снова колье и ещё положил серьги и одно кольцо. — Вот. Гляньте.

Начался торг.

Хозяин крутил, цокал, поминал изъяны — но уже не ронял цену в пол, а бился за каждую полусотню всерьёз. Я скинул от цены Паланто для торга и приличия. Ссылался на пробу, на чистоту, на работу.

Сошлись на колье и серьгах. За обе вещи — три двести.

— По рукам, — сказал я.

— По рукам. — Хозяин полез под прилавок, к несгораемому шкафу. Отсчитал деньги радужными, хрустящими; я пересчитал и спрятал.

— А кольцо? — кивнул я на оставшееся на сукне.

И тут хозяин переменился.

— Ах, кольцо… — Он вдруг заскучал, развёл руками, лицо сделалось сокрушённым. — Знаете, молодой человек, а денег-то у меня боле и нет. Выгреб всё, что было, — это ж суммы, не держу столько на руках много. Вы уж не обессудьте. Приходите завтра, а? Завтра поутру. Я к тому часу подготовлюсь, из банка возьму — и всё выкуплю: и кольцо, и что там у вас. По хорошей цене. Договорились? Завтра.

Я поглядел на него.

— Загляну, — сказал ровно. — Может, и загляну. Бывайте.

И вышел. Колокольчик звякнул за спиной.

На улице я приостановился, поправил саквояж. Начало неплохое, а осадочек остался. «Приходи завтра». С чего бы?

«Ладно. Барыга и барыга. Может, и вправду поиздержался. Дальше пойдём».

Второй адрес был подальше, ближе к центру — на Кузнецком, в ряду с приличными ювелирными лавками. Тут и вывеска солиднее: золочёные буквы, зеркальные витрины, «Ювелиръ Ф. Штольцъ».

Внутри — чисто, светло, ковёр на полу. За прилавком — приказчик, а из задней комнаты вышел сам хозяин: полный, гладкий, в жилете с часовой цепью, при перстнях. Немец, по всему.

Я показал вещь — снова одну, не всё. Разыграл ту же карту: от Грека с Невы.

Хозяин выслушал, поглядел товар — оценил взглядом знатока, я видел, что вещь ему глянулась. Поторговались — тоже всерьёз, тоже долго. Сошлись на восьмистах.

А как до денег дошло — заминка.

— Видите ли, — хозяин развёл пухлыми руками, — незадача какая. Наличности в кассе нынче мало. Я много при себе не держу — небезопасно, сами понимаете, времена. А тут аккурат перед вашим приходом крупная покупка была, выгреб почти всё. — Он виновато улыбнулся. — Вот что. Приходите под вечер. Я в банк и так собирался, а тут уж тем более надобно. К вечеру, а? Или завтра поутру.

Опять.

Я смотрел на гладкое немецкое лицо и чувствовал, как внутри шевельнулось нехорошее.