Игрок - Дмитрий Шимохин

Про себя я лишь ухмыльнулся, сделав задумчивое лицо.

— И это ишо полбеды. — Он понизил голос. — Ты ж от Спироса пришел, верно? А Спирос людей просто так не шлет. Абы кого не шлет. — Проверять они станут, кто таков. А как проверят да не сойдется чего, так тебя и начнут трясти. Не грабителей — тебя. Ой, беда выйти может.

Он поцокал языком, будто и вправду за меня болел.

— Оно тебе надо, парень? В твои-то годы? Плюнь. Радуйся, что живой. Кабы не отговорил я их — лежал бы тут с распоротым горлом, а твое все одно унесли бы. А так — жив. Цел. Молодой ишо, наживешь. Иди с богом да забудь и меня забудь. Не было ничего.

Складно пел. И ведь все правда. Каждое слово. В полицию мне ходу нет.

Плюгавый все плел про «иди с богом», про «жив остался», а я уже не слушал.

В голове проворачивалось другое.

«Знал ты их и откуда они, так что с тебя и начнем».

— Слышь, хозяин, — сказал я ровно. — А серебро у тебя есть? Столовое. Вилки там, ложки.

Плюгавый осекся. Захлопал глазками.

— Чего?..

— Вилки, говорю. Серебряные. Продаешь?

— Дак… — Он совсем сбился, глядел на меня как на блаженного. — Есть маленько, всякое несут. А тебе… тебе на что? — Спохватился, оскалился жадненько. — Токмо денег у тебя нет, барин. Обчистили тебя. А задаром я и гвоздя не дам. Не обессудь.

— Есть деньги. — Я нагнулся, хлопнул себя по сапогу. — Мальца. В заначке. Тятька учил: последний рупь — в сапог, чтоб при любом раскладе на хлеб осталось.

Скупщик глядел, ничего не понимая. И то — какой нормальный человек, только что ограбленный, спрашивает про вилки? Реакция не та. Совсем не та. Он это чуял нутром, да сообразить не поспевал.

— Ну… погоди. — Он полез под прилавок, в ящик, зашуршал. Достал горстью потемневшие, разномастные вилки, ложки. Вывалил на прилавок. — Вот. Гляди. Серебро доброе, восемьдесят четвертая…

Я взял одну вилку. Тяжелую, старую, с гнутыми зубьями. Взвесил в руке и всадил ему в ладонь. Прямо к прилавку пришпилил — зубьями.

— А-а-а-а, — заорал он тонко, взахлеб.

Дернулся — да куда там, забился, засучил.

Я перегнулся через прилавок, левой ладонью хлопнул ему по лицу, а правой придержал вилку.

— Тихо. Тихо, поросеночек. Не голоси.

Скупщик хрипел, тряс головой, слезы и сопли текли по подбородку.

— Ты что творишь⁈ — заскулил он. — Ты… я ж тебе жизнь спас! Кабы не я — зарезали б тебя! Я ж за тебя вступился! Не виноват я! Я честный, я… а-а-а!

Я чуть повернул вилку. Он взвыл.

— Спас, — согласился я тихо. — Спасибо тебе. От души. — Наклонился ближе. — А теперь давай начистоту. Ты навел. Ты в доле, все знал!

— Не-е-ет… ой… не знал я, не знал…

— Врешь.

Я взял вторую вилку и, подняв ее, начал играться.

— Значит, так. Одна рука у тебя уже занята. Сейчас будет две. А как кончатся руки — я по глазам пойду. Вилок вон, гляди, целая горсть. На все хватит.

— Не-е! Не надо! — Он забился, белый весь. — Скажу! Скажу все, только не…

— Вот и говори. — Я продолжал играться вилкой. — Сначала. Все!

Плюгавый заговорил — торопливо, взахлеб.

— Весть… весть пришла. От Спироса. Давно ужо. Мол, придет человек, будет золото продавать — принять по-людски, ценник дать честный, не обижать. Как своего. — Он сглотнул, кося на пришпиленную руку. — Мы и рады, дело-то доброе, барыш верный…

— А потом?

— А потом — другая. — Он сморщился, всхлипнул. — Мол, коли объявится тот человек — сразу дать знать Хвату. И… и придержать. А он уж сам. — Зачастил, оправдываясь: — Я-то что, я маленький человек! Тебя впервые вижу, это не я… — вновь заголосил он. — А эти час назад заявились, ждали. А откуда прознали, что ты нынче придешь, — вот те крест, не ведаю! Не мое то! Сказали только, что на улице тебя возьмут, а чего там и как, то дело не мое, а они сюда заявились, дурни.

Я слушал, и в груди холодело.

«Ты, Спирос, ты! Слить решил».

Но виду я не подал. Довернул вилку самую малость.

— Кто Хват-то? Где искать?

— А-а! — дернулся он. — Скажу, скажу! Артель ихняя… с Хитровки. Главный — Хват Пантелей, его все знают. В Свином переулке прям над трактиром Каторка. Туда и понесут, туда! Это его люди, Хвата! Христом-богом, все как есть!

Хват. Свиной переулок. Хитровка.

— Вот и славно, — сказал я и выдернул вилку из его ладони. Плюгавый взвыл, прижал руку к груди, скорчился.

Я обошел прилавок, он вжался, заскулил.

Убить? Мысль встала холодная, деловая. Живого оставлю — очухается, весть подаст, упредит. Мертвый — промолчит.

Рука сама полезла в карман за «Бульдогом». Но…

Не он меня резать собирался и не он тех двоих направил.

«Спас, паскуда. Против воли, а спас. Долги надо платить. Даже такие».

— Живи, — процедил я. — Свезло тебе. Дважды нынче свезло.

Я огляделся и схватил ближайшую тряпицу — перетянул ему руку, чтоб не хлестало. А после его же ремнем скрутил ему руки, примотал к ножке прилавка. Кляп соорудил из его же ветоши. Помычит, повозится — к вечеру выпутается. Или околоточный найдет. Мне бы форы час-другой.

Потом обшарил лавку. Выгреб деньги, все. Серебришко прихватил, что поценнее, и в карман.

— Это в счет долга, — бросил я скорчившемуся скупщику. — За науку, в расчете теперь.

Он мычал в кляп, тряс головой, глазами лупал.

Я вышел и дверь притворил. Табличку «Заперто» на гвоздик повесил.

Мороз ударил в лицо, отрезвил. Улица все так же жила своей жизнью — извозчик прокатил, баба с корзиной прошла, где-то залаяла собака.

Остановившись, я задумался, а что делать-то? И выходило, что адресов было восемь, они точно не знали, куда я приду, а значит, на каждый послали людей. Мда уж, большая банда, не маленькая. Пока эти вернутся, пока за остальными пошлют, у меня есть время. И их там, поди, немного на квартире, человек пять, а может, и того меньше. Есть шансы вернуть свое. Небольшие и рискованные, но есть, да и задолжали они