Игрок - Дмитрий Шимохин

Матрена.

Я перекатил имя в голове, примерил. Ничего не екнуло, не отозвалось. Матрена, дочь Игната. Пустой звук.

— Она, — сказал я с комком в горле. — Она, батюшка. Матрена.

— Ну, вот и сладилось. — Священник закрыл книгу. — Панихиду, значит, отслужим. По рабе Божией Матрене. Идем, покажу, где могилка то, сам и не найдешь поди. Погост за церковью.

Мы вышли. Дюбуа топтался у паперти и побрел следом.

Погост лепился за церковью, на склоне — покосившиеся кресты, занесенные снегом холмики, редкие голые березы.

Священник шел впереди, привычно пробираясь между могил, и остановился у дальнего края.

— Тут.

Крест.

Простой, деревянный, серый. Покосился набок, вот-вот повалится. Ни оградки, ни плиты, ни надписи, ну да откуда деньги на такое богатство. Холмик едва угадывался под снегом. Одиннадцать лет никто не ходил.

Стоял я над ней и не знал, что делать.

Вот он, долг, за которым ехал. Крест, о котором говорил Анне Францевне — «холодная земля, покосившийся крест, без присмотра». Все как сказал.

Силился выжать его из себя что-то, ждал, что вот-вот подкатит к горлу, — а внутри пустота, как и в церкви. Стоял над чужой могилой. Кто она мне? Мать мальчишки, в чьем теле я живу. А мне — кто?

«И все-таки. Все-таки она меня родила. Ну, не меня. Его. Значит — меня».

Я снял шапку, стоял с непокрытой головой на морозе.

«Спи спокойно, Матрена дочь Игната».

Постоял так. Молча. Священник поодаль тихо шептал что-то, крестился. Дюбуа замер в стороне, глядел под ноги.

Потом я нагнулся, подправил крест — качнул, притоптал снег у основания, чтоб стоял ровнее. Ненадолго. До лета.

— Батюшка. — Я обернулся. — Панихиду отслужите нынче. А еще вот что.

Полез за пазуху, достал деньги и протянул четвертную.

— Возьмите. По лету крест новый поставьте, дубовый. И оградку. Холмик поправьте, обложите. — Я вложил бумажку в узловатую руку. — Чтоб по-людски все было. А я приеду — проверю.

Священник взял деньги. Поглядел на них, потом на меня — долгим, тихим взглядом. И в глазах его я снова прочел укор — мягкий, но ясный.

— Отслужим, — проговорил он только. — И поправим. Не сомневайся.

— Вот еще на панихиду. — Дюбуа протянул священнику десять рублей, которые он принял. — Анна Францевна распорядилась оплатить панихиду.

Священник кивнул, и тут Дюбуа не удержался.

— Однако, мсье, — обронил он вполголоса, — прелюбопытно выходит. Ехали в такую даль почтить память матушки — а не изволите помнить ни имени ее, ни где могила. Занятная, право, сыновняя привязанность.

Что-то внутри щелкнуло.

Звуки отдалились — и вороний грай в березах, и скрип снега, и бормотание священника. Погост качнулся перед глазами и поплыл. Холеное лицо француза придвинулось, стало вдруг очень четким.

Пальцы сжались в кулак.

«Тише. Дыши, дыши».

В глазах начало темнеть, и я сделал шаг к французу.

Глава 17

Глава 17

Мир вернулся рывком — и я обнаружил, что держу Дюбуа за грудки. Обеими руками; воротник врезался ему в горло, шапка съехала на затылок. Лицо француза — с выпученными глазами. Он хрипел, царапал мне запястья, дёргался, силясь вырваться, — да куда там.

Меня трясло, и зубы скрежетали. В глазах ещё плавали красные пятна.

А сквозь звон в ушах пробивался голос.

— … остановись, чадо. Остановись. Слышишь меня? — Священник. Он оказался рядом, у самого плеча, и не хватал, не оттаскивал — только говорил, ровно, тихо, настойчиво. — Опомнись. Не бери греха. У матери на могиле стоишь, у гроба. Постыдился бы. Она тут лежит, глядит на тебя. Пусти его. Пусти, Христа ради.

Я моргнул и разжал пальцы — медленно.

Дюбуа отшатнулся, согнулся пополам, схватился за горло. Задышал с сипом, взахлёб, кашляя. Шапка свалилась в снег. Он глядел на меня снизу вверх — со страхом.

Я отвернулся и втянул морозный воздух — раз, другой. Дюбуа сипел, отхаркивался.

Я повернулся к нему и заговорил тихо, сквозь зубы — так, чтобы слышал в основном он.

— Слушай меня, мил человек. Слушай хорошо, повторять не стану. Места тут глухие. Дикие. Кругом снега, — я мотнул головой на пустой белый погост, на чёрный лес за ним. — Тут, мсье, целые французские полки пропадали. Без следа. Шли гордые, при знамёнах — на Москву — да многие сгинули, и косточек не сыскали, и креста не поставил никто. Тысячи.

Я шагнул ближе. Он попятился.

— А уж один болтливый француз тут ляжет — и вовсе никто не хватится. Ни собака не гавкнет. Пропал — и пропал. Мало ли вас тут полегло.

Дюбуа побелел так, что стал белее снега. Губы тряслись.

— Так что придержи язык, — закончил я. — Особенно про мать. Про мою мать. Ещё раз вякнешь — и я про Анну Францевну, про докладывать твоё и про всё на свете забуду. Понял меня?

Он закивал — часто, мелко, не в силах выговорить ни слова, держась за помятое горло.

— Вот и ладно.

Я нагнулся, поднял из снега его шапку. Отряхнул. Сунул ему в руки.

— Надень. Простудишься.

Он взял, прижал к груди, глядя на меня как на зверя, которого по недомыслию потыкал палкой.

Священник стоял поодаль, молчал. Смотрел на меня — без прежнего укора уже, а с чем-то другим. С тревогой. С опаской.

Стыдно стало. Перед ним — стыдно, не перед французом: тот получил по заслугам.

— Простите, батюшка, — сказал я глухо. — Не сдержался.

Поп поглядел на меня долго. Вздохнул.

— Бес попутал, — проговорил он тихо. — С кем не бывает. А только злобу-то в сердце не держи, чадо. Тяжело с ней. Она тебя самого и сожрёт изнутри. Особливо тут. — Он кивнул на кресты, на снег. — Тут злобе не место. Тут прощать надо и живых, и мёртвых.

Я не ответил. Прощать я не умел, но старик был прав по-своему.

— Ступайте в церковь, — сказал он, отворачиваясь. — Изготовлю всё. Помянем рабу Божию Матрёну, как подобает. А ты, — он глянул на меня, — свечку поставь. За упокой. И постой у огня, остынь.

Он побрёл к храму, сгорбленный, старый, между покосившихся крестов.

Я в последний раз посмотрел на могилу. На серый крест под снегом.