Игрок - Дмитрий Шимохин

На углу свистнул ваньку — первого попавшегося, ободранного, на клячонке.

— На Хитровку. Гони.

Ванька обернулся, крякнул.

— На Хитровку? Барин, а надо ли? Место лихое…

— Гони, сказал.

Поехали.

Клячонка потрусила, разбрызгивая копытами бурый снег. Ванька, ссутулившись, помахивал кнутом, что-то бубнил под нос — не то песню, не то жалобу на мороз. Я его не слушал. Сидел, глядел в облезлую спину извозчика, а перед глазами прокручивалось все — с самого начала, по порядку.

Разложим, Сеня. Разложим все по полкам, как есть.

Первое. Я дурак. Старый, битый — а купился, как желторотый пацан. Восемь адресов дал Спирос — и я попер по ним гоголем.

Второе. Чутье, оно ведь звенело, а я его придушил. Своей же рукой. Понадеялся на авось. Жадность сгубила, она самая и моя дурь.

И третье, сам Спирос.

Вот тут я задержался. Покатал в голове, примерил так и эдак — сходилось.

Две вести слал грек. Сперва — «примите гостя, обласкайте, ценник честный, как своему». А после «придержите, дайте знать Хвату».

За что? А ясно за что. За полицию. Я ж ему на хвост сыск навел. Он им отказал, а потом задумался… А надо ли ему это, или посчитал, что можно и денег с меня снять, и шкуру, причем чужими руками, и спать спокойно. Наводку-то на меня, поди, не бесплатно дал.

Расчетливо. Ничего личного.

«Ну, погоди, Спирос, доберусь до Питера — свидимся».

Клячонка вильнула, объезжая застрявшую подводу. Впереди, за крышами, зачернела знакомая уже пасть — Хитровка. Дым, копоть, кривые проулки, серые тени.

Сани встали.

— Все, барин. Дальше не поеду. — Ванька мотнул башкой на устье переулка, что чернело впереди трущобной пастью. — Вон она, Хитровка. Туда — сам. А я тут не ездок.

Я расплатился, слез. Ванька живо развернул клячу и укатил — только его и видели.

Оглядевшись, я усмехнулся криво. То самое место. Все то же. Вон в той подворотне я Мирона повстречал, гниду, там подальше харчевня, где кипяток по копейке, а вон там лабаз старьевщика.

Где-то заходилась пьяная брань, где-то плакал ребенок, тонко, безнадежно. Тени жались по стенам, зыркали на меня.

Значит, снова, как тогда, я усмехнулся.

Глава 19

Глава 19

Дверь поддалась, и тут же дохнуло смрадом, прелым тряпьем, плесенью и еще хрен разберешь чем.

Керосинка на прилавке коптила, а вокруг стояли те же горы: армяки на веревках, сапоги пирамидой у стены, детский башмачок без пары. Ничего не поменялось с прошлого моего посещения этого бутика!

Старик сидел и кутался в облезлый салоп, спицы ходили в руках сами по себе.

Он поднял голову и прошелся взглядом по мятому платью и разбитой скуле.

Спицы не остановились.

— Опять ты, — проскрипел дед.

— Одеться надо, — сказал я. — Как тогда.

— Хм.

Он отложил вязанье, поднялся проворно и пошел вдоль веревок с тряпьем.

— Армяк? — проскрипел он.

— Давай.

Старик тут же бросил на прилавок драную овчину с черными подпалинами, рукав которой держался на честном слове.

— Шапка?

— Давай.

— Порты?

— Тоже. И обувку давай. Драную.

Дед замер. Здоровый глаз прищурился.

— Дык у тебя ж свои добрые.

— Ага, добрые, — скривился я.

Дед хмыкнул и полез в кучу.

Вытащил такое, что я едва не поморщился: две разные обувки, каблуки стоптаны в скос, подошвы на бечевке, из левой торчала солома.

— Годится, — со вздохом произнес я.

«И вот снова заморыш», — пронеслась мысль.

Я разулся, натянул опорки, а свои сапоги поставил на прилавок. Рядом бросил сюртук, воротничок, жилет, аккуратно убрал револьвер за пояс, а деньги под прищуром старьевщика переложил в единственный целый карман. Рядом опустил мешок с серебром.

— Вещи полежат у тебя до вечера, а может, до утра.

Старик посмотрел на сапоги. Потом на меня.

— А ежели не вернешься?

— Тогда все твое.

— Хм. — Он пожевал губами. — А ежели вернешься, а их нету?

Вот же старый черт.

Я положил на прилавок трешницу. Придавил пальцем.

— Тогда я расстроюсь!

Мы посмотрели друг на друга через прилавок, а потом он оскалился и взял трешницу.

— Полежат. — И тут же небрежно сгреб мои вещи под прилавок.

Я пошарил взглядом по полкам, где громоздилась всякая дрянь: щербатые чашки, гребни, ржавые ножницы, дверные ручки. И заметил осколок зеркала с ладонь размером.

Взял, повертел. Мутновато, но видно.

— Это тоже беру.

Дед скосил глаз.

— Зеркало?

— Зеркало.

— На кой оборванцу зеркало? Глядеть в него будешь на красоту свою? Был барчуком, стал нищим. — И захохотал над собственной шуткой. — Кому расскажешь, не поверят.

— Вот и не трепли почем зря, еще бечевку давай. Аршина три.

Спустя минуту он протянул мне требуемое, я расплатился. А потом положил сверху еще. Красненькую.

Дед на нее уставился.

— Это за что?

— За разговор. Поговорить хочу, батя.

Он не притронулся. Смотрел то на бумажку, то на меня.

— О чем?

— О человеке. Хват. Слыхал про такого?

Керосинка потрескивала, а где-то в углу пискнуло и заскреблось. Старик медленно накрыл красненькую ладонью и потянул к себе.

— Слыхал. Кто ж о нем не слыхал.

Сел обратно. Взялся за спицы и заговорил — буднично, будто про погоду.

— Артель под ним. Человек двадцать, а то и поболе. Дела делают всякие — где кого подкараулят, где лавку обнесут. Мужики бедовые, каторжные почти все.

— Дальше.

— А что дальше? — Дед пожал плечами. — Дело сделал — гуляет, как в последний раз.

— Часто?

— Всякий раз. — Спицы щелкали. — Как фарт словил, так и запил. Ден на пять, покуда деньги не спустит. Не могет иначе, натура такая. У них там завсегда: сперва делят, потом пьют, потом бьют друг дружку по пьяни, а после опять пьют. И за водкой в «Каторгу» бегают — только пятки сверкают.

— Гуляют там же, поди?

— Тю-ю. — Дед опустил спицы и глянул на меня, как на убогого. — Ты че, паря. У Ярошенки?

— Ну.

— Дык не в самом кабаке, а в доме там ночлежка. Домина в три этажа, народу — что вшей в шубе, в каждой каморке по десятку душ вповалку.

Он мотнул головой вбок.

— «Каторга» — она под ночлежкой сидит, в подвале. Кабак и кабак.