Игрок - Дмитрий Шимохин

«Ах ты ж».

Плюгавый так и сказал: «В Свином переулке трактир „Каторга“». Ориентир дал по кабаку — его всякая собака знает, а дом поди объясни.

А я услышал «за „Каторгой“» и решил, что они над кабаком и сидят. Само сложилось, гладко.

— Расскажи про дом.

Дед хмыкнул.

— А чего рассказывать. Развалюха. Ерохин помер, наследникам такое счастье и даром не нужно, вот и стоит пустой да гниет.

— Ход какой?

— Парадная одна. Со двора хода нету, там глухо.

— Чердак?

— А че чердак. — Он пожал плечами. — Заколочен, поди, кому он нужен.

Дом с одним входом — это дом с одним выходом. Мне это не понравилось.

— Заколочено там все, что ли?

— Заколочено. — Дед скривил рот. — Токмо кому те доски указ. Ночлежники повадились лазить — которые пятака на койку не наскребли. Костерок разведут прямо посередь комнаты, тем и греются. Много так поперемерзло, кстати. А после Хват туда въехал, и все не ходют теперича.

Уже кое-что, уже не вслепую.

— Батя. Еще одно.

И положил на прилавок пятерку.

Старик взял ее уже без удивления.

— Ну?

— Совет дай.

Он поднял голову. Здоровый глаз уставился на меня в упор — и в первый раз за все время в нем что-то мелькнуло. Не сочувствие, а любопытство.

— Совет, — повторил дед. Пожевал губами. — Совет, стало быть.

Помолчал.

— У меня своих шестеро было, — сказал он вдруг. — Живых-то, поди, двое али трое. Не считал давно. — Он снова взялся за спицы. — И ни одному я советов не давал. Не спрашивали!

— А я спрашиваю, — глянул я на него серьезно.

— А ты спрашиваешь. — Он щелкнул петлей. — Ну, слухай. Совет мой такой: не ходи.

Я молчал.

— Не ходи туда. Ни к Хвату, ни в «Каторгу», никуда. Бери свои сапоги, обувайся и ступай откуда пришел. У тебя вон и платье чистое, и деньги водятся.

— А ежели надо?

— Тогда сожрут. — Дед пожал плечами. — Сожрут и косточек не выплюнут. Ты для них кто? Их двадцать, а ты один, и рожа у тебя битая. — Протянул он довольно. — Кто ж тебя так уделал-то?

— Не твое дело.

— Верно. Не мое.

Спицы щелкали. Я молчал, и он это молчание отлично понял.

Дед вздохнул. Отложил вязанье. Оглядел меня целиком — с драного армяка до опорок, из которых торчала солома.

— Не послушаешь ведь, — сказал он с ленивой тоской. — Вижу, отчаянный. Такие или вверх, или сразу в могилку. В могилку чаще!

— Не послушаю, — усмехнулся я.

— Ну и ступай. — Он махнул рукой. — Только это… — Дед поднял корявый палец. — В «Каторге», ежели сядешь, слухай сюда.

— Слушаю.

— Бери яйца. Печеные, в золе, в скорлупе. И водку — токмо запечатанную. И чтоб при тебе печать ломали, понял? При тебе.

— А чего так?

— А того. — Он оскалил беззубый рот. — Посуду там сроду не мыли. Ни разу за все годы. Хлебнешь из ихнего стакана — и через неделю тиф али похуже чего. Ты думаешь, там только от ножа мрут? От ножа реже.

— Понял.

— То-то. — Он снова взялся за спицы. — А вообще есть и поприличней заведения. «Пересыльный» вон. Али «Сибирь».

Я усмехнулся.

— Спасибо, батя.

Поправил шапку, сунул поглубже за пазуху осколок. Провел ладонью по подоконнику — палец стал черным — и втер эту дрянь в лицо, в шею, в руки и в армяк.

Пошел к двери, и тут старик за спиной захихикал. Я обернулся, он сидел, скрючившись над вязаньем, и трясся от смеха.

— Ты чего?

— Да так. — Он утер слезящийся глаз. — Шестеро, говорю, было. А седьмой-то — вон он. Нежданный.

И засмеялся пуще, показывая голые десны.

— Иди, сынок. Иди-иди. Свечку тебе поставлю, ежели не вернешься, копеечную!

— Поставь. Только за упокой не спеши. Мне еще сапоги забирать.

Дверь я толкнул плечом, и Хитровка приняла меня обратно, как прочую падаль, не глядя.

Я шел шаркающим шагом, головой вниз, руки в рукава. Опорки хлюпали по черной жиже, солома в левой уже промокла.

Смотрел исподлобья.

Площадь гудела. У рынка меня встретило месиво: серые спины, мятые шапки, пар изо ртов. Местные обитатели стояли кучками, курили, торговались. Кто-то продавал сапог. Один сапог, левый. Держал на вытянутой руке и орал цену.

Вдоль стен сидели те, кому уже не подняться. Один — с обмотанными культями. Второй, просто уткнувшись лицом в снег, и его обходили не глядя.

Бабы у котлов торговали варевом. Из чанов валил пар, и несло оттуда так, что я еле подавил позывы к рвоте.

Меня толкали, я не оборачивался.

По ходу подмечая все, что могло пригодиться.

Дом Ярошенко я узнал раньше, чем разглядел.

Он навис над переулком глыбой в три этажа — длинный, темный, с бесконечными рядами мелких окон. Из них торчали трубы, свисало тряпье, на веревке моталось замерзшее белье. Со стороны двора к стенам лепились галереи — не то балконы, не то мостки, деревянные и железные вперемешку, ярус над ярусом. По ним двигались люди. Кто-то курил, свесившись через перила. Кто-то тащил ведро.

Муравейник.

«И я собирался их тут искать. Спасибо, батя».

Внизу, у самого фундамента, темнела дверь. Низкая, вросшая в землю, ступени вниз. Ни вывески, ни надписи.

Дверь открылась — вышли двое, постояли, покачиваясь. Один сплюнул под ноги, второй помочился прямо у стены. Побрели, я подождал, пока отойдут, и спустился.

Створка пошла тяжело, с чмоканьем, и меня накрыло с головой.

Липкая жара и вонь, я стал дышать ртом.

Гул ударил в уши: кто орет, кто спорит, кто ржет, кто поет. Звенели стаканы. Где-то грохнуло — не то стол опрокинули, не то человека. Никто не обернулся.

Керосинки висели под потолком в железных сетках, коптили, и в этом тусклом полусвете лица теряли черты — рожи, а не лица. Окна имелись, да толку, все грязные и закопченные.

Своды низкие, кирпичные, в саже. Столы просто доски на козлах, а пол земляной и склизкий.

Народу — битком.

Я двинулся вдоль стены, ссутулившись, глядя под ноги. Пара мужиков головы повернули — лениво скользнули взглядами и потеряли интерес. Говор тут стоял свой. Я улавливал через