Игрок - Дмитрий Шимохин

Я двинулся к выходу, ссутулившись, глядя под ноги.

Дверь чмокнула, выпуская меня вместе с клубом смрадного пара, и мороз ударил в мокрое лицо. Я поднялся по ступеням и пошел за угол.

Нужный мне дом стоял на углу. Я прошел мимо не останавливаясь, не задирая головы. Брел себе оборванец по своим делам.

Двухэтажный, кирпичный, штукатурка облупилась. Когда-то был крашен в желтое — теперь от краски остались пятна, как лишай. Крыша просела горбом, водосток оторвался и качался на ветру. Из карниза торчали пучки прошлогодней травы. Мертвый дом.

Живой дышит: трубы курятся, окна светятся, у крыльца натоптано, дети орут. Этот стоял глухой. Ни дымка.

Я прошел до конца переулка, свернул за угол, прошел еще немного — и повернул назад, другой стороной. Второй заход. Медленнее.

Первый этаж был заколочен. Доски крест-накрест, серые, потрескавшиеся, торчащими гвоздями. Но не везде. Вон доска отодрана и брошена под стену, рама выбита, чернеет дыра. Вон еще: доски держатся на одном гвозде, отведены вбок, как створка.

Ночлежники наковыряли. Спали тут, пока Хват не въехал.

Обогнув дом, я вышел во двор. Он был так себе — щель между стеной и соседним забором. Сугробы, куча битого кирпича, остов саней без полозьев. Никого.

И вот тут я увидел его. Окно первого этажа. Единственное во всем доме, что не заколочено.

Стекло целое, изнутри завешено чем-то темным — не то дерюгой, не то одеялом. До края тряпка не доходила, и там пробивалась узкая полоска света. Желтая, дрожащая.

«Вот их лаз».

Себе они выход оставили. Всякая нора имеет второй ход, иначе это не нора, а могила. Они это знают не хуже меня. Я прошел мимо, не сбавляя шага, свернул за угол и оттуда посчитал.

Окно во двор — второе от края. Значит, комната угловая, смотрит во двор. Из подъезда — вторая дверь.

Дальше — парадная.

Она смотрела в переулок: облезлая и перекошенная дверь. И вот тут было широко натоптано. Значит, ходят часто.

Больше входов не было. Я обошел дом целиком, по всем четырем сторонам для верности. Со стороны соседнего дома была глухая стена. С торца — тоже.

Одна парадная. И все.

Я встал у забора напротив, спиной, сунул руки в рукава, будто греюсь. И принялся анализировать.

Войти можно тремя путями. Парадной — в лоб, на виду у всего переулка. Окном — прямо в комнату, где они сидят, что даже не смешно. И ночлежными дырами в пустые квартиры. А выйти — только назад. Теми же дорогами.

Я оттолкнулся от забора и двинулся вдоль переулка — медленно, шаркая.

«Ну, давай, Сеня. Раскладывай».

Взять в «Каторге» водки, подняться и постучать. Дверь откроют сами, изнутри. Причем двое видели мою рожу. Открыли, и вот он я, с бутылями, как дурак, на собственные поминки водки принес.

Ну, положим, незнакомый бы открыл. Стою у двери и говорю: «От хозяина „Каторги“ в знак уважения».

Кабатчик на Хитровке шлет водку даром, ага, прям шутка дня. Первая их мысль будет не «спасибо», а «чего это вдруг?». Вторая: «Придержим-ка доброхота да поспрошаем».

«Не вариант», — подытожил я.

Караулить у парадной, а смысл? Ни черта мне это не даст.

А время работает на них. Двадцать человек в артели. Но они вернутся.

Дождаться ночи. Пока перепьются и уснут вповалку, сломать дверь и попробовать взять свое. Тихо не получится сломать, а там столько народу, что кто-то явно не будет спать, и здравствуй, дорогой!

Я остановился на углу, привалился плечом к стене.

Пять патронов в барабане, только и все.

Я обдумал все еще раз, ища вариант, который мог упустить, и не нашел.

Уйти?

Мысль подкатила трезвая, разумная. Плюнуть на золото, вернуться в «Славянский базар», отмыться, сесть на поезд. Живым.

Я посмотрел на нее со стороны и понял: не могу. Не из-за денег — хотя денег и золота было жалко до зубовного скрежета, а уж трость тем более. Оставалось единственное — идти и смотреть. Просто пойти и оглядеться. Может, зацепится что.

Я оттолкнулся от стены, поправил шапку, пошел к парадной и поднялся по двум ступеням, отвел плечом висящую доску и заглянул. Тьма стояла почти полная — свет цедился сверху, из окошка на площадке, серый и слабый. Постепенно проступили стены, ободранные до кирпича, лестница, дверные проемы.

Сверху доносились голоса: глухо и неразборчиво. Я замер и постоял с полминуты, прислушиваясь.

На этаже слева и справа было по две квартиры, нужная мне слева, там единственная дверь оказалась с ручкой, а та, что рядом, стояла заколоченной. Справа же и вовсе без не было дверей, и от одного проема тянуло гарью. Я заглянул, комната была выпотрошена. Прошел чуть дальше, еще одна комната, а посреди чернело кострище. Прямо на голых досках круг золы, головешки. Пол вокруг прогорел до угля.

Вокруг валялось слежавшееся тряпье, вмерзшее в пол. Черепки, обглоданная кость, пустая бутылка, а в углу что-то лежало под рогожей. Я подошел и поддел носком.

Из-под рогожи выступила рука. Темная, ссохшаяся и уже не пахнущая. Я опустил рогожу. Ровно, как было.

Вышел и аккуратно подошел к нужной мне двери. Перед ней было вытоптано до черного лоска.

Из-под нее выбивалась полоска света и голоса. Я прислушался и стало ясно: четыре, может, пять. Гудели вперемешку, перебивая друг друга. Кто-то захохотал. Загремело — не то стакан упал, не то стул.

Осторожно, двумя пальцами, взялся за ручку и потянул. Плавно, на волос, без рывка. Не поддалась. Заперто изнутри. Отпустил так же плавно.

Обернувшись, двинулся к лестнице и наверх. По краю ступеней вышел на площадку. Все двери оказались заколочены наглухо, потом был еще этаж и над головой люк. Я долго глядел наверх.

Поперек люка шли доски, прихваченные к балкам гвоздями.

Вздохнув, я спустился до поворота лестницы между этажами. Тут была ниша и просматривались и их дверь, и парадная. Встал, прижался спиной к холодной стене.

Идей не было, и все сводилось к одному: нужно, чтобы дверь открылась. Сама, а для этого придется подождать. Это единственный шанс!

«Значит, ждем».

Холод забирался под армяк, полз по спине. Пальцы в мокрых опорках не чувствовались вовсе. Я шевелил ими потихоньку, сжимал и разжимал.

А там смеялись, орали, кто-то затянул песню — с середины, не в лад, и его не поддержали.

Прошло минут пять, а потом за