Игрок - Дмитрий Шимохин

Извозчик смотрел на меня, разинув рот.

— Барин… вы… вы куда собрались-то?

— Не твое дело.

Я дернул воротничок, отстегнул, бросил. Руки работали сами, а взгляд не отрывался от черной щели переулка, куда ушел Мирон.

«Только не пропади. Только не свернуть бы тебе куда».

— Теперь другое, — сказал я, стаскивая жилет. — Мелочь есть?

— Ч-чего?

— Мелочь. Медь. Копейки, пятаки. Есть?

Извозчик машинально полез за пазуху.

— Ну… есть малехо…

— Давай сюда. Всю. — Я протянул ладонь. — Считать не будем, сверху дам.

Он вытряхнул мне горсть: медяки, пара гривенников, что-то еще, — и я ссыпал все в карман штанов.

Потом сел на корточки прямо в санях и стянул сапог.

— Барин! — простонал извозчик. — Что ж вы делаете-то⁈

Я вытащил из внутреннего кармана сюртука деньги, оставил одну, а остальные свернул тугой трубкой и втолкнул в голенище, под самую подошву. Придавил, натянул сапог обратно, притопнул. Не жмет, терпимо.

Сани встали у лавки. Я выпрямился — в одной рубахе на морозе — и посмотрел на извозчика. Тот сидел белый как мел.

— Вот что, — сказал я. — Слушай внимательно, повторять не буду.

Он сглотнул.

— Ждешь в двух кварталах отсюда.

— Понял…

— Ежели я к утру не вернусь — вещи мои свезешь в «Славянский базар». Отдашь метрдотелю, скажешь — от постояльца.

Я протянул ему четвертную.

— А это тебе на оплату и помин моей души. Свечку поставишь там, выпьешь!

Извозчик уставился на бумажку, потом на меня, потом опять на бумажку.

— Барин, — прошептал он. — Барин, да что ж вы…

— Ежели вернусь — сдачу отдашь. — Я усмехнулся. — А ежели удерешь с моим добром…

Я не договорил. Просто наклонился к нему — близко, лицо в лицо — и посмотрел.

Извозчик отшатнулся.

— Из-под земли достану, — тихо сказал я. — Не поленюсь.

Он замотал головой так, что шапка съехала.

— Да куды ж я денусь-то! — выпалил он разом с обидой и страхом. — Меня ж в «Славянском базаре» всякая собака знает! Я там третий год у крыльца стою! Побегу — так меня сам швейцар и сдаст!

Я выпрямился, оглядел его. Правда ведь. Не сбежит. Такому бежать некуда — вся жизнь его на том пятачке у крыльца, там и кормится.

— Молодец, — кивнул я. — Соображаешь.

Спрыгнул на снег. Оглянулся на переулок — пусто, темно.

«Ушел. Ну, ушел — значит, догоню. Ты, Мирон Сергеевич, недалеко ушел. Тебе бежать некуда, как и ему».

Подхватил трость, шагнул к обшарпанной двери с криво намалеванным сапогом — и толкнул ее плечом.

Дверь поддалась с визгом, и на меня дохнуло. Не пахнуло — именно дохнуло: тряпье, плесень, кислый пот, что въелся в чужие рубахи и не вымылся, и поверх всего сладковатая гниль, будто где-то в углу подохла мышь, причем давно.

Я задержал дыхание и шагнул внутрь.

Лавка была подвалом: три ступени вниз, потолок так низко, что рукой достанешь. Керосинка на прилавке коптила, свет от нее падал желтый, дрожащий, и вокруг стояли горы.

Тряпье было всюду. Оно болталось на веревках, натянутых через всю лавку, лежало кучами по углам до потолка, свисало с крюков, вбитых в балки: армяки, поддевки, шинели без пуговиц, юбки, платки, чьи-то штаны с бурыми пятнами. Сапоги громоздились у стены отдельной пирамидой: разбитые, лопнувшие, с отставшими подметками. Пара валенок, изъеденных молью. Детский башмачок, один, без пары.

Из-за прилавка на меня смотрел старик — маленький, скрюченный, с носом-клювом и бельмом на левом глазу. Сидел на табурете, кутаясь в облезлый салоп, и держал на коленях спицы, вязал что-то не глядя.

Спицы застыли.

Взгляд у старика пополз вниз, к моим ногам, потом обратно, потом — к руке. К трости. К серебряной волчьей голове, в которой играл желтый свет керосинки.

Бельмо не дрогнуло, а здоровый глаз вдруг стал очень внимательным.

Где-то в тряпье пискнуло и заскреблось.

— Чего надо? — проскрипел старик.

— Одеться, — сказал я. — Быстро.

Он не двинулся.

— Одеться, — повторил я и шагнул к прилавку. — Армяк. Шапку. Порты какие-нибудь поверх. Все драное, грязное. Чем хуже, тем лучше.

Спицы легли на колени. Старик молчал, глядя на меня, и в его здоровом глазу медленно поворачивалось колесико.

— Бежишь? — наконец спросил он.

— Не твое дело.

— Верно, — согласился старик. Помолчал. — Не мое.

И поднялся с табурета, двигаясь неожиданно проворно для скрюченного. Прошелся вдоль веревок, пошарил, дернул что-то с крюка.

— Вот. Армяк. Овчина драная, воняет — сил нет, зато теплый.

Швырнул на прилавок.

Я схватил, развернул. Овчина и вправду была страшная: свалявшаяся, лысая местами, с черными подпалинами, рукав держался на честном слове. Вонь от нее шла такая, что глаза заслезились.

«Идеально».

— Беру.

— Шапка. — На прилавок шлепнулся ком меха, не понять какого зверя, с оторванным ухом. — Вшей вроде нет. Хотя — может, и есть.

— Беру.

— Порты?

— Давай.

Он кинул. Штаны были с прорехой на колене.

Я скинул сапоги, натянул порты поверх своих брюк — сели мешком, но так и надо, — влез обратно в сапоги, притопнул.

— Нож, — сказал я, застегивая армяк на единственную пуговицу.

Старик посмотрел на меня.

— Нож?

— Простой.

Он нырнул под прилавок, погремел там, выложил три штуки.

Я оглядел. Первый — новый, с наборной ручкой. Слишком хорош, такой на Хитровке заметят. Второй — гнутый, ржавый, дрянь. Третий — обычный: деревянная рукоять, черная от рук, лезвие сточенное, но острое, с хорошей заточкой.

Я взял третий, попробовал большим пальцем.

— Этот. Теперь тряпку давай. Дерюгу какую. И веревку.

Старик выудил из угла кусок мешковины, бросил моток бечевки.

Я расстелил мешковину на прилавке, положил трость.

И вот тут старик подался вперед.

Он смотрел, как я заворачиваю серебряного волка в дерюгу, как обматываю, как затягиваю бечевку — виток за витком, плотно, чтоб ничего не проступало. Здоровый глаз у него блестел.

— Хорошая вещь, — тихо сказал он.

— Хорошая, — согласился я, не поднимая головы.

— Продай.

Узел затянулся. Я поднял глаза, и мы посмотрели друг на друга через прилавок.

— Пять рублей дам, — сказал старик. — Сразу. Наличными.

«Ах ты, хитрый черт».

— Не продается.

Старик пожевал губами.

— Десять.

— Не продается.

Он вздохнул — притворно горестно —