Игрок - Дмитрий Шимохин

Меня передернуло.

— По зиме еще ничего, — мрачно добавил он. — Мороз держит. А как весной оттает — тогда там дышать нельзя вовсе. Все течет, барин. Все течет.

Я молчал, узнавал.

«Вяземка да Ликовка. Только хуже. Я оттуда вылез и вот опять».

Подколокольный вынырнул слева.

Извозчик придержал.

— Вон он, — буркнул. — Дальше не поеду, хоть режь.

Я приподнялся в санях, оглядываясь.

Дома в два-три этажа, кое-где вывески. Вон и лавка — та самая, поди, что в списке. Все чинно. Только вокруг — Хитровка.

Народ тек по тротуарам: оборванцы, пьяные и бабы в платках. Мальчишки, шныряющие под ногами. Кто-то торговал с рук, кто-то канючил, кто-то просто стоял и смотрел.

Я скользил по ним взглядом — быстро — и складывал в памяти: этот при деле, этот пьян, эти двое смотрят на нас, надо приглядеть…

И вдруг зацепился, что-то дернуло.

Впереди, шагах в тридцати, по тротуару шел человек. Спиной ко мне. В драном пальтишке не по росту, ссутулившийся, руки в карманах.

Я не понял, что меня зацепило.

Спина? Плечи? Нет.

Он шел как-то боком. Приволакивая правую ногу и чуть заваливаясь. И одновременно — семеня, торопясь, будто куда-то опаздывал.

Внутри что-то дернулось.

— Прибавь, — сказал я хрипло.

— Барин, я ж говорю…

— Прибавь, — повторил я, не отрывая глаз.

Извозчик что-то буркнул, но тронул. Сани пошли быстрее, нагоняя.

Я подался вперед, вцепившись в борт.

Двадцать шагов. Пятнадцать.

Человек шагал, ссутулившись, глядя под ноги. Мимо него прошла баба, толкнула плечом — он шарахнулся, засеменил в сторону, и в этом движении, в этой суетливой трусости было что-то до тошноты знакомое.

Десять шагов.

Он поднял руку, поправил воротник. Пальцы тонкие, белые, не рабочие. Барские пальцы.

«Не может быть».

Пять.

Мы поравнялись.

Человек, услышав полозья, обернулся на звук — коротко, дергано, и я увидел лицо.

Осунувшееся. Небритое, в седой щетине. Щеки провалились, под глазами мешки, нос заострился. Кожа серая, нездоровая, но глаза те же самые. Круглые, водянистые, вечно бегающие.

Мир качнулся и встал. Кровь ударила в виски так, что я на секунду оглох.

Мирон.

Мирон Сергеевич, бывший управляющий. Собачий сын!

Тот самый, что обчистил приютскую кассу и сгинул. Тот, из-за которого жрать нечего было. Тот, из-за которого я рвал жилы и вытаскивал приют на своем горбу! По копейке. По фунту хлеба. По украденному мешку!

Он! Здесь, в Москве!

Наши глаза встретились. Он скользнул по мне взглядом — по саням, по хорошему пальто, по мальчишке в дорогом сюртуке, — скользнул равнодушно, безразлично, как глядят на чужое, недоступное, и не узнал!

Отвернулся. Ссутулился еще больше. И засеменил дальше, приволакивая ногу, растворяясь в толпе оборванцев.

Я сидел неподвижно.

Пальцы стиснули набалдашник трости так, что серебряный волк впился в ладонь.

«Ты. Ты, сука».

Глава 14

Глава 14

Он уходил! Уходил, сволочь.

Меня подбросило. Я уже наполовину встал, перекинул ногу через борт — и остановился.

«Стой. Куда, дурак?»

Осел обратно и огляделся, вокруг толпился народ. Что будет, если посреди толчеи вдруг барчук соскочит и начнет мутузить нищего?

Ничего хорошего. К тому же у барчука есть что взять, и я дам им повод. Пришлось стиснуть зубы.

«Не здесь. Не так».

Мирон нырнул за угол — и пропал. Сердце ухнуло.

— Тише едь, — бросил я извозчику. — Шагом. За ним держись, вон за тем, в драном.

— Барин…

— Шагом, я сказал.

Сани поползли, а я вцепился в борт, не отрывая глаз от угла. Секунда. Две.

Вынырнул. Все та же спина, все та же семенящая походка. Не спешит, не оглядывается, идет себе.

Я выдохнул.

Мысли шли рывками, обгоняя друг друга. Брать его сейчас нельзя, разорвут. А зачем брать, что мне с ним делать? В полицию тащить? Смешно. Кому он теперь нужен, этот Мирон? Так скандал опять может случиться, вспомнят — опять по Анне Францевне ударит. А этот за похлебку такого может наплести. Э нет…

Убить?

Я глянул на его спину — на драное пальтишко с чужого плеча, на ноги в обмотках, на ссутуленную серую фигуру. Он дышал с присвистом, я слышал это даже отсюда, когда мы поравнялись.

«Да его и убивать не надо. Ему тут два понедельника осталось».

Он унес приютскую кассу — больше тысячи. Плюс то, что раньше наворовал, а воровал он годами, гнида. Значит, на руках у него была не одна тысяча. Может, две. Может, три.

Слухи были, что он все спустил в карты, проигрался в пух, оттого и сбежал и прячется.

Слухи.

«А если нет?»

Я подался вперед, вглядываясь в сутулую спину.

«А если припрятал? Если у него где-то заначка, а он тут отсиживается, пережидает? Тогда какого черта он в обмотках?»

Не сходится.

«Ладно. Может, и вправду проигрался. А может, спрятал. А может, часть спустил, а часть заныкал».

И вот это меня и грызло, да и поглядеть в глаза этого урода хотелось, ой как хотелось.

Мирон свернул в переулок — узкий, темный. Извозчик придержал коня.

— Барин. Дальше не поеду. Хоть режь.

Соваться туда вот так, в пальто, с тростью — это не смелость, это идиотизм и самоубийство. Меня снимут на первом же повороте, разденут, сапоги стащат, а трость еще и в затылок вобьют, чтоб не орал.

Значит, надо иначе.

Я начал шарить взглядом по улице. Кабак. Лабаз. Ночлежка, будь она неладна. Еще лабаз.

И — вон там.

Наискосок в подвальчике над дверью болталась вывеска: криво намалеванный сапог и чей-то кафтан. Рядом, прямо у входа, громоздилась куча тряпья, перевязанная веревкой.

Старьевщик.

— Туда! — Я ткнул тростью. — Правь к лавке. Живо!

Извозчик обернулся, не понимая.

— Куда?

— К старьевщику. Прямо к дверям.

Он пожал плечами и повернул, а я уже расстегивал пальто.

— Слушай сюда, — сказал я, не глядя на него. — Заработать хочешь?

Пуговицы шли туго, я рвал их, торопясь.

— Ну… — Извозчик оглянулся и застыл. — Барин, вы чего?

Пальто я стянул и швырнул на сиденье.

— Пять рублей, — сказал я. — Отгонишь сани за два квартала, встанешь и будешь ждать. Сколько надо — столько и ждать.

— Пять⁈ — Он захлопал глазами.

— Пять. — Я взялся за сюртук. — Вещи мои сторожить будешь. Все, что тут оставлю.

Сюртук полетел следом за пальто, и обжигающий мороз ударил