Высота памяти 1 - Роман Тард

стояла с полными баками, и для неё был лётчик. Но четыре пары уже представляли собой порядок, который люди успели проверить хотя бы одним боем; девятый превращал бы одну из групп в тройку или оставался бы без ведомого. Гришин выбрал лишний исправный самолёт на земле вместо лишнего одиночного в воздухе — решение, за которое отвечать предстояло ему.

— Одного девятого я наверх не пошлю. Или пары, или возвращаемся к тройкам. Возражения?

Никто не ответил.

— Дёмин ведёт верхних. Соловьёв держит правый край. Соколов с Хромовым — левый. Рации не хватит на общий разговор, поэтому смотрите на ведущих. Качнул дважды и пошёл вниз — замыкаем круг, повреждённых внутрь. Не геройствовать за уходящим вверх. Наша задача — сорвать удар по переправе и вернуться, а не доказать немцу, кто красивее летает.

Он посмотрел на меня.

— Медик допустил?

— Допустил, товарищ капитан.

— При первом сужении зрения разгружаешь машину. Не ждёшь темноты. Хромов, если ведущий поплыл — принимаешь решение сам.

— Есть.

— И не тащишь его ценой своей машины.

Хромов помедлил ровно столько, чтобы приказ не прозвучал лёгким.

— Есть, товарищ капитан.

Мне Гришин ничего больше не сказал. Пятнадцатого мы дважды крутились над дорогой без боя; серое показывалось у края и уходило, когда я раньше отпускал ручку. В журнале медосмотра после этого появилась короткая строка: «К полётам годен». Строка разрешала взлететь. Договориться с кровью в чужом теле она не могла.

Мы вышли из избы не строем, каждый к своей машине. Дёмин по дороге вынул карандаш из-за уха, помедлил и сунул в карман: в кабине он был ни к чему. Соловьёв задержался у своего ведомого, проверил, как тот застегнул шлемофон, и сам подтянул ему ремень под подбородком. Никакой речи перед боем не получилось. Восемь лётчиков получили высоту противника, направление и задачу; остальное решалось уже не словами.

На стоянке уже запускали моторы. Хромов забрался в кабину, защёлкнул ремни и, пока моторист прокручивал винт, ещё раз свистнул — тот же короткий обрывок без начала и конца. Я слышал его сквозь кашель соседнего двигателя. Потом винт схватил воздух, звук пропал.

* * *

Нас вывели под противника поздно.

Пока набирали, стрелка высотомера ползла исправно, но слишком медленно. Земля отступала, река становилась жестяной полосой, а цель уже висела впереди и выше: строй двухмоторных машин, растянутый над западным краем рубежа. Над ним, там, где солнце выбеливало небо, время от времени вспыхивали крылья прикрытия.

Я насчитал две четвёрки и бросил. Между ними могли идти ещё машины, скрытые блеском. Точного числа не требовалось, чтобы понять главное: высота была у них.

Мы поднимались четырьмя парами. Дёмин шёл выше и впереди, Соловьёв держал справа, ещё одна пара — за ним. Хромов висел у меня сзади и справа, не прилипая, но и не отпуская дальше условленного. После переправы он больше не угадывал, куда я поверну. Смотрел и ждал движения машины.

Немцы не спустились нам навстречу. Бомбардировщики продолжали к рубежу, а истребители сохраняли запас сверху. Это могло быть заранее рассчитано, могло оказаться обычной работой прикрытия. Из моей кабины чужого замысла видно не было. Было видно только, что до бомбардировщиков мы ещё не добрались, а нас уже могли бить.

Дёмин качнул крыльями: вижу.

Первая немецкая пара сорвалась сверху почти сразу. Не нырнула в середину нашего строя — прошла по краю, дала короткую очередь по Соловьёву с ведомым и на скорости снова полезла вверх. Соловьёв довернул вслед лишь настолько, чтобы провести огнём, и вернул машину. Всё правильно. Терпеливо. Так он и летал.

Его ведомый отстал.

Сначала на полкорпуса, потом на длину самолёта. Из-под капота тянуло тонкой сизой ниткой. Мотор ещё работал, но машина проседала и не держала места.

Соловьёв увидел. Свалился к нему, встал со стороны нового захода и прикрыл собой. Не полез за немцем, не потерял голову — сделал то, ради чего мы вообще упрямо держались пар.

Вторая немецкая пара пришла не оттуда, куда смотрел он.

Я увидел её слишком поздно: два тёмных креста отделились от белого пятна над первой парой. Соловьёв успел поставить крыло дыбом, пропустить первую трассу за хвостом. Ведомый тем временем нырнул под него и ушёл ниже. Пара сработала — повреждённый получил свои секунды.

Соловьёву их не осталось.

Второй «мессер» ударил сверху-сзади. С правого крыла И-16 полетели клочья полотна и светлые осколки, машина кувыркнулась через нос. Соловьёв ещё раз показался мне в просвете — боком, с целой кабиной, — потом самолёт вошёл в крутое падение. Я искал белый купол, пока его не заслонил собственный капот. Купола не было.

Немцы ушли вверх той же парой. Они ничего не доказывали и не оставались посмотреть.

Семеро.

Повреждённый ведомый Соловьёва всё ещё тянул к своим. Он держался под чужим крылом, а чёрная точка машины его ведущего падала к земле.

Бомбардировщики тем временем дошли до реки. Под их брюхом отделились чёрные точки.

— Бомбы! — крикнул Хромов, хотя слышать нас могли, кажется, только мы двое.

Внизу поднялись первые разрывы. Два легли у западного подъезда к переправе, один — в воде, ещё несколько скрылись в дыму. Мост не исчез: между чёрными столбами мелькнула светлая нитка настила. По ней кто-то ещё двигался, маленький и упрямый.

До бомбардировщиков мы не дотянулись. Истребители снова пришли сверху.

* * *

Дёмин дважды качнул машину и пошёл влево-вниз.

Мы знали этот сигнал. Слов через треск не требовалось. Я повторил движение, Хромов лёг за мной; правая пара подтянула повреждённого внутрь. Через несколько оборотов разрозненные машины замкнулись в широкий нисходящий круг. Каждый видел хвост впереди и внешнюю сторону витка. Тот, кто лез к одному, подставлялся следующему.

Немцы били снаружи. Пара проходила по касательной, обжигала край трассой и уходила набором, а её место занимала следующая. Никто не пытался крутиться с нами у земли. Они сохраняли скорость и выбирали момент. Мы расходовали бензин, высоту и руки.

Рация то оживала, то захлёбывалась треском. От Дёмина долетел обрывок: «…внутрь… дымит…» Потом чужое дыхание, щелчок — и снова пусто. Хромов был рядом, его голос держался лучше.

— Вижу справа.

— Держи место.

— Держу.

На очередном заходе немец прошил машину перед нами. Её дёрнуло, левый элерон повис рваным лоскутом, но лётчик не выпал из круга. Его ведомый сместился наружу, принял следующий заход на себя и заставил атакующего отвернуть.

Мы оседали ниже. У земли преимущество немецкой высоты становилось меньше, зато места для