Эпоха Опустошителя. Том XII. Часть III - Вел Павлов

И я оглянулся, словно ждал дозволения. И вновь увидел их, нервничающих, но стойких: Фи, Искриду, Рама, Тэйна, Илая, Эйсона, Серинити, Велесту, Лазаревых и тех же архидемонов. А где-то вдали мелькали силуэты разумных, рискнувших абсолютно всем, когда выбрали мою сторону: Хаймон, Кайса, Сиана, Морриган, Тэя, Никта и Хаззаки.

Они не боялись. Не боялся и я. Так что пора покончить со всем, но прежде имелось незавершённое дело. А я пообещал, что не оставлю нерешённых задач и проблем после своего ухода.

— Баал, Астарот! — я сконцентрировал взгляд на радикалах, и мне даже показалось, что оба архидемона слегка вздрогнули. — Скажу лишь один раз. Больше повторять не буду. Прямо сейчас у вас есть время, чтобы связаться с Аббадоном. Если эта мразь хочет жить, то пусть не рыпается. Если Разрушитель что-то выкинет, то… — я осёкся и кивком головы указал на Танатоса, — то сейчас вы сами увидите, что будет с вашим дружком и всеми вами.

Ответа дожидаться я не стал, как и не стал наблюдать за выражением их лиц, а просто сделал шаг вперёд.

— За мной, малышка. Нам пора. Прикончим эту шваль и отомстим за твоих сестёр.

Истра улыбнулась. Широко улыбнулась, но всё же с каплей потаённой печали в глазах. Она тоже сделала шаг вперёд и… исчезла. Отправилась туда, где сейчас была нужнее всего.

Сердце Опустошителя и вправду забилось. Забилось как сумасшедшее. Но не от страха, а от эйфории. От эйфории предстоящего боя. Боя с тем, кто считается всесильным. По крайней мере, здесь, на Вечном Ристалище.

Ха-ха-ха… Наконец-то! Хоть перед тем, как исчезнешь, побудь не слизняком, а мужиком. Сколько тут… мяса . Мне уже не терпится полакомиться. Скоро будет потеха. Хе-хе-хе…

Смех Опустошителя прокатился по сознанию, задевая самые глубокие уголки души, и на этот раз я не стал его осаживать, потому как прекрасно понимал причину столь бурного восторга тёмной твари. Обереги, хранители, архидемоны, отмеченные и существа, способные одним движением менять судьбы миров, для него — это пища, но лично для меня всё это не имело абсолютно никакого значения.

Арена Соприкосновения сделала свой выбор, когда два бойца ступили на неё. Она признала вызов, приняла обоих и теперь медленно перестраивалась, отделяя место будущей схватки от всего остального мира.

Барьеры немыслимого масштаба и чудовищной мощи схлопывались повсюду один за другим, как замки, запирающие двери. Скорее всего, постарались сами обереги. Причём делали они это сообща. Иначе быть не могло. Иначе бы они не устроили столь грандиозное шоу всем на потеху.

По тёмным каменным стенам Колизея начали растекаться тонкие золотистые трещины. Затем к ним присоединились ещё и ещё, после ещё, и спустя несколько ударов сердца всё центральное ристалище оказалось оплетено сияющей сетью божественных символов, вспыхивавших один за другим. Воздух задрожал, остатки оборонительных массивов с гулом поднялись из глубин ристалища, а трибуны, обереги и мои спутники начали стремительно отдаляться, хотя никто из них не сделал ни единого шага.

Пространство растягивалось.

Арена становилась больше.

Гораздо больше.

Колизей, способный вместить сотни тысяч, если не миллионы разумных, в одно мгновение переменился. Над нами отныне не существовало ни двух сестёр, ни грозовых облаков. Только серое безжизненное небо, под которым мы с Танатосом остались вдвоём.

По крайней мере, физически. А большего мне и не требовалось.

Я всё ещё чувствовал взгляды остальных, ощущал тревогу Искриды и Фи, напряжение Зеантара и хранителей, почти осязаемое любопытство тех оберегов, которые не пожелали вмешиваться, — таких как Темида и Тиамат. Где-то совсем далеко Драгун что-то произнёс, но неприступная защита заглушила голос Паллада, превратив слова в невнятный шёпот.

Танатос медленно повернул голову, осматривая изменившееся пространство, после чего спокойно вытянул правую руку и сбросил с плеч тёмно-зелёную мантию, которая была с ним повсюду, тем самым демонстрируя чёрно-зелёный доспех, пропитанный осязаемыми потоками Смерти и Тьмы. Судя по всему, древний доспех. Доспех из его собственного мира. Мира, погибшего несколько тысяч лет назад.

Пальцы оберега чуть дрогнули, и из окружающего воздуха начали собираться сгустки Тьма и Смерти. Но с такой Смертью и Тьмой мне ещё не приходилось сталкиваться. Они были иными. Они не клубились и не растекались. Просто там, где секунду назад ничего не существовало, постепенно проявилась длинная рукоять, затем изогнутое древко, а под конец широкое лезвие цвета беззвёздной ночи.

Коса Танатоса.

— Больше четырёх тысяч лет я не обнажал её, — холодно прошипел оберег, а после с издёвкой заметил: — Наверное, твоей подружке она известна. Именно эта коса унесла жизнь дочери Веритас. Ох, Тень Вечности! Моя милая Тень Вечности…

Танатос внезапно ностальгически рассмеялся, но его мерзопакостная ухмылка не несла в себе ничего хорошего или приятного: сейчас он всего-навсего наслаждался собственным садизмом.

— Знаешь, я даже не помню имени той девчонки, но я прекрасно помню, как моя коса рассекала её нежную плоть, вспарывала румяную кожу и отсекала голову. Помню, как она кричала. Помню, как умоляла. Помню, как звала свою тупую мамашу… — Танатос находился уже на грани экстаза. — Я убивал ту мелкую суку медленно. Очень медленно и с непередаваемым удовольствием. Именно я вырвал Руну Разрушения из её окоченевших пальцев. И да! — загоготал злорадно он, глядя на меня. — Веритас всё это видела! ОНА ВИДЕЛА И НИЧЕГО НЕ СМОГЛА СДЕЛАТЬ! И С ТАКИМ ЖЕ УДОВОЛЬСТВИЕМ, ЩЕНОК, Я ВЫПОТРОШУ И ТЕБЯ…

«Законченная падаль! — свирепо зарычала Истра, едва себя сдерживая. — Я… я убью его… УБЬЮ!»

Убьём, малышка. Конечно же, убьём. Не переживай, — я впервые на собственной памяти успокаивал Руну, ведь до сих пор этим занималась она. — Клянусь тебе, что не покину это место, пока он не подохнет.

Несколько мгновений я с омерзением наблюдал за тем, как он хохочет, а затем демонстративно начал ему аплодировать, отчего звук рукоплесканий эхом прокатился над ареной.

— Браво! Просто браво! Хорошо, что явил свою гнилую суть сейчас. Ты гордишься тем, что прикончил неокрепшую девчушку с грозным оружием в руках, — жутко спокойным тоном произнёс я, глядя на свою левую руку, на которой под влиянием гнева Истры начали мерцать письмена Древних. — А я жалею о том, что не знал её. Сегодня кто-то назвал героем меня, но я считаю героем дочь Веритас. Будучи ещё ребёнком, она не побоялась сражаться с вами. Сумела убить несколько небожителей. Она действительно герой. А ты всего-навсего… гнилая падаль.

Танатос прекратил хохотать. Тьма