Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Пиджак нашёлся в шкафу — синий, в полоску, коротковатый в рукавах. Улица к вечеру остыла, а вдоль плетней тянуло горьким дымом — жгли ботву, копка шла третью неделю. Клуб стоял за правлением — рубленый дом в пять окон, с афишей, писанной от руки плакатным пером. У крыльца лузгали семечки и стояли кучками, парни к парням, девки к девкам, и держалось между ними саженей пять деревенского расстояния.

Заметили меня сразу, отчего разговор у крыльца пошёл тише и о другом... Месяц село ходило глядеть на доктора в приёмный покой, а теперь он сам явился в клуб.

— Двадцать копеек, — сказали мне из окошечка сбоку от двери.

— А детский сколько?

— Пять. — Девушка в окошечке подняла голову и, узнав меня, отчего-то смутилась. — Вам-то зачем детский?

— Про запас. Мне ещё три года тут жить.

Внутри стоял дух извёстки и разогретого лака. Скамьи в четыре ряда, дальше стулья вразнобой, а вместо экрана на стене простыня со швом посередине. На подоконниках висели пацаны. Место мне очистили демонстративно, так что отказаться было нельзя.

Я сел и поймал себя на том, что читаю зал. Оно ведь само делается. Председатель Лапин через проход: сидит боком, воротник расстёгнут, лицо к вечеру набрякло тёмным, и это у него вовсе не от бани. Девка у окна беременна, месяце на четвёртом, и дома об этом ещё не объявлено... Хватит. Выходной у меня или нет? Я протёр очки подкладкой пиджака и стал смотреть на экран.

Свет погас, движок за стеной прибавил обороты, по простыне поехали титры. Показывали «Иван Васильевич меняет профессию» — для здешних мест картину свежую. Зал знал её наизусть и всё равно хохотал в голос.

Смеялся и я. Отпускало у меня под рёбрами то, что стояло там сжатым с августа. Месяц я разговаривал с людьми исключительно про их внутренности. А тут сиди себе в тёплом зале среди чужого смеха, и никому от тебя ничего не нужно. Когда со мной такое случалось в последний раз? Не вспомню...

На второй части плёнка встала. Изображение дёрнулось, поплыло, простыня побелела. В будке за нашими спинами зашуршало.

— Тоня, крути! — крикнули с подоконника весело.

— Порвалась! Сидите, две минуты!

Зажгли свет, зал загудел, мужики потянулись курить на крыльцо, а я пошёл на голос — из чистого любопытства, какое в прежней жизни давно из меня вытравили.

Будка помещалась в чуланчике под лестницей. Аппарат стоял на тумбе горячий, с откинутой крышкой, а та самая девушка из окошечка, с косой вокруг головы, склеивала ленту на весу, прижав её к колену куском стекла. Пальцы шли быстро, а глядела она мимо них... Знакомая, между прочим, штука.

— Ацетоном воняет, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы бы вышли.

— Дышу. Часто рвётся?

— Эта — на каждом сеансе. Копия по району двенадцатый год ходит, вся в клею. — Она свела концы, придавила, подышала на стык. — Антонина я. Лапшина. Клубом заведую.

— Виктор Ильич.

— Да знаю я, — фыркнула она. — Мамка моя третьего дня в очереди у вас четыре часа отсидела, с ногой.

Вот тут меня и потянуло спросить, что у мамки с ногой. Удержался. И оказалось это неожиданно трудно, будто у самого себя отнимаешь привычное.

— Двенадцатый год... А новые копии вам когда дают?

Дальше пошёл разговор, какого у меня не случалось с того дня, как я тут очнулся: про кинопрокат в Заозёрске, где картины делят по клубам, а до Волчьих Бродов они доходят последними. Говорила она быстро, посмеиваясь над собой, и духами от неё тянуло явно не из нашего сельпо.

— А вы-то из города. Там, поди, кино каждый день новое.

— Город как город, — ответил я и сам услышал, до чего пусто это вышло. А что я ей расскажу? Она, впрочем, не заметила: досклеила и захлопнула крышку.

Вторую часть досмотрели без приключений, а после скамьи сдвинули к стенам и поставили на тумбу радиолу. Сперва пустили марш, под который топталась одна отчаянная пара, а там пошло медленное. Я стоял у стены и глядел, как парни через весь пол идут звать девок — с такими лицами, будто их ведут сдаваться в плен.

Под ноги мне влетел пацан лет семи, стриженный под ноль, в майке до колен.

— Митька! — крикнула от радиолы Антонина. — Домой иди, полдесятого!

— Не пойду-у, — сказал Митька мне, как единственному тут разумному человеку, и утёк под локтями в толпу.

— Брат мой, младший, — объяснила она, подойдя. — Мать его тут ремнём не достанет, а я подавно.

Позвал я её сам. Зачем? Придумать я не успел, само вышло.

Танцевать я не умел никогда, а тело мне досталось хоть и молодое, но такое же деревянное. Мы с Антониной ходили квадратом под «Ромашки спрятались», глядя друг другу поверх плеча. Из угла присвистнули, на свистуна шикнули.

А со мной делалось вот что.

Сердце шло ровно, дыхания хватало с избытком, а спина, которая в той жизни выла после двух часов у стола, о себе вообще не напоминала. Мне двадцать четыре года. Я стою в клубе, с девушкой, под радиолу, завтра у меня выходной, и нигде у меня не болит: ни поясница, ни то место под ребром, о котором я знал и молчал последние свои полгода.

Странно мне сделалось до головокружения. И хорошо так, что я перестал ждать подвоха.

Когда пластинка кончилась, мы разошлись на полшага, а Антонина заправила выбившуюся прядь за ухо.

— Виктор Ильич, а я вас спросить хотела... — Она замялась и сразу махнула рукой. — Да ерунда, наверно. Я в среду в Полежаевке крутила, в клубе ихнем. Ребятни половины нет. Я бабам говорю: где мелкие? А они мне — третий день животами маются. Троих к знахарке носили.

— Третий день, — повторил я.

— Ну. Может, объелись зелёного, яблоки у них поспели. — Она уже жалела, что начала. — Я ж говорю, ерунда.

— Может, и ерунда, — сказал я и услышал, до чего неубедительно это прозвучало.

Домой я шёл в первом часу вдоль тёмных плетней и держал в голове сразу две вещи: какая сухая и шершавая от плёнки у неё была ладонь и что в Полежаевку я езжу по вторникам, а нынче суббота. Двое суток...