Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Уснуть мне дали до четверти третьего.

Разбудил меня свет, стука я и не слышал. Валя вошла с керосинкой, потому что электричество в селе на ночь глушат вместе с движком.

— Виктор Ильич, там... там двое. С Гари. — Она держала лампу обеими руками и старалась не частить. — Один весь в крови, а второй его ведёт и поёт.

— Поёт — уже неплохо, — сказал я, нашаривая брюки. — Значит, дышит.

В приёмном горело две лампы, отчего тени по стенам ходили в две стороны. На скамье сидел парень в разорванной по вороту рубахе, запрокинув голову. Лицо у него было залито от брови до подбородка. Второй придерживал товарища за плечо и вправду мурлыкал под нос. У двери переминался третий, трезвый, в замасленной телогрейке.

Кровь на лице всегда выглядит вдесятеро страшнее, чем есть. Пугалась пусть Валя, а моё дело было смотреть, что под ней. Много ли он потерял? Судя по тому, как сидит, пустяки...

— Свет ближе. Голову не задирай, опусти прямо. Как звать?

— Сашка, — сказал залитый и попытался улыбнуться той половиной, которая слушалась. — Доктор, ты не боись. Это не он меня. Я сам об косяк.

— Об косяк, — подтвердил второй сверху. — Он падал, а там косяк.

Я снял марлей верхний слой, полил из чайника кипячёной водой и развёл края. Бровь была рассечена вдоль, от середины к виску, а кость под ней стояла целая: я прошёл по краю пальцем и надавил, глядя, как он морщится. Не задета ли голова? Глаз ходил во все стороны, зрачки были одинаковые, и на вопрос, какой нынче день, Сашка ответил, что суббота, хотя воскресенье уже началось. Ну, в его положении это простительно.

— Жить будешь. Шить придётся, тут само не срастётся.

— А без этого никак?

— Никак. Разъедется, и останется у тебя над глазом канава.

Пока Валя катала стерильный столик, в дверях объявился Петрович, в сапогах на босу ногу и всклокоченный, но трезвый настолько, что говорил ровно.

— Разбудили, — доложил он мрачно. — У меня окно на дорогу, а они шли и пели. — Он поглядел на скамью, потом на меня, и, не дожидаясь ни слова, свернул к раковине и полез за щёткой. — Оно, конечно, я в такое время рук по пять минут не тёр отродясь... Ну да ладно. Раз завёл — терпи.

Ради одной этой фразы стоило чинить автоклав. Кто бы мне сказал такое в августе?

Новокаин Валя набирала сама. Руки у неё подрагивали, зато шприц она держала как положено и на кровь больше не косилась. Я обкалывал по краю тонкой иглой и приговаривал Сашке, что сейчас пожжёт, что через минуту отпустит, что дёргаться теперь опасно разве что для моей репутации.

Шёлк лёг четырьмя стежками. Я работал медленно: узлы у молодых моих пальцев выходят пока не те, к каким я привык, и торопить их — только портить. Петрович подавал с той стороны, не подсказывая, а на третьем узле буркнул, что стежки частые.

— Частые, Пётр Северьянович. Ему с этим лицом жениться.

— Дак ему и с косым сойдёт, — подал голос его товарищ. — Кто на него глядеть будет.

Тут я и разглядел наконец его руку.

Правую он держал на отлёте, чуть подогнув, и с мизинцевой стороны кулака сидела ранка: короткая, косая, не длиннее спичечной головки. Кровь из неё почти не шла.

— Николай, — представился он, поймав мой взгляд, и протянул кулак с гордостью. — Это об его зубы.

— Об мои зубы, — подтвердил Сашка снизу, лёжа.

Вот это уже интереснее. За свои годы в приёмном покое я насмотрелся на такие дырочки на костяшке и знаю, чем они кончаются через двое суток. Человеческий рот грязнее любой лужи, а под кожей тут сразу сустав... Такой палец потом остаётся согнутым на всю жизнь.

— Кулак разожми. Так... теперь пальцы врозь. Больно?

— Да ерунда, доктор. Ты мне её зашей, и я пошёл.

— Не зашью.

Николай обиделся всерьёз и даже отступил на шаг, разглядывая меня по-пьяному обиженно, будто я отказал ему в законном. Как ему объяснить, чтобы дошло сквозь бражку?

— Ему зашил, а мне не зашьёшь? Мне что, хуже?

— Тебе хуже, — сказал я и повернул его кулак к лампе. — Гляди сюда. У него бровь об дерево, дерево чистое. А у тебя дырка от чужого зуба, и в ней сидит вся его вчерашняя закуска. Зашью — запру эту гадость внутри, и через три дня рука у тебя станет как рукавица, а через неделю поедем в район, где тебе будут резать ладонь вдоль. Оно тебе надо?

Он подумал. Соображал Николай туго, зато проняло его насквозь и, похоже, скорее, чем пронимает трезвого.

Я промывал эту дырку долго и вредно, гоняя струю из шприца насквозь, а он шипел и терпел, потому что при товарище отступать некуда. Я развёл края и оставил их открытыми, а руку с повязкой уложил на косынку.

— Ляжете оба. До утра.

— Нам в пять грузиться, — подал голос от двери третий, трезвый. — У нас лесовоз внизу, я их и привёз. Мастер с меня спросит, если к семи лес не тронется. На Гари, доктор, порядок такой: хлысты по плану, а люди уж как получится.

— Мастеру своему скажешь, что доктор велел. Захочет спорить — пусть едет, я ему покажу дырку.

Возражать он не стал: кому охота спорить в четыре утра? Уложили обоих в мужскую, где их встретили пятеро выспавшихся стариков, и разговор пошёл такой оживлённый, что я прикрыл дверь плотнее.

Оставалось последнее, чего я как раз сделать и не мог.

Пенициллин Николаю был нужен с утра, а лучше бы сейчас. Шкаф с зелёной занавеской стоял в бывшей кладовке, замок висел на месте, а ключ от него, как и в первый мой день, ночевал на поясе у женщины в другом конце села. Будить её ради четырёх часов? Рана открыта и промыта, до утра он дотерпит...

Я лёг в половине пятого, а в семь Валя доложила, что оба проснулись и оба просят поправиться. Вместо того я велел дать им сладкого чаю, и это было воспринято как произвол.

Клавдия Матвеевна пришла в восемь, хотя воскресенье и рожать никто не собирался. Ходит она сюда сорок лет, потому