Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

В трещинах на губах запеклось бурым, кожа на руке взялась щипком и осталась стоять складкой, а сердце под стетоскопом частило дробно и мелко. Ноги от колена были холодные и пятнистые. Тридцать восемь и два: при таком раскладе это даже утешает, хуже было бы, если бы он остыл совсем.

— Пил он? Мочился?

— Вчерась утром поила. Он отворачиваться стал, я в рот лью, а оно назад течёт. — Голос у неё сел. — А на двор бегал вчера днём. Больше нет.

Сутки без мочи, складка стоит, а сознание уходит поплавком: то всплывёт, то нет. Из мальчишки вылилось чуть не десятая часть его самого, так что счёт тут пошёл уже на часы…

Я расстегнул воротник, чтобы легче было дышать самому. Спокойно. Дети не мой профиль, я вёл их мало и всегда с педиатром за спиной, а вену такому надо ловить пальцами, которые в этом теле и взрослую находят с третьего раза. И что это меняет? Ничего. Кроме меня, тут никого нет, а до утра он не доживёт…

— Как вас зовут?

— Шура. Александра Лапшина.

— Сядьте, Александра. Мне надо вам сказать, а стоя это плохо слушается.

Она села на самый краешек лавки и держала руки на коленях ладонями вверх, будто не знала, куда их деть.

— Понос из него льёт третьи сутки, и каждый раз уходит вода. Не простая вода, а с солью, какая в человеке должна быть, чтобы сердце шло. Вы в него вливаете чашку, а вытекает три. Вот и вся его нынешняя болезнь: воды в нём осталось на донышке.

— Дак я поила...

— Знаю, и не в укор говорю. — Кружку с водой со стола я подвинул к ней, чтоб было на что смотреть. — Пока он глотал, вы его держали. Вчера он глотать перестал, и с того часа всё, что вы льёте, течёт назад. А если из чугуна выкипятить воду досуха, он треснет. Митя ваш на этом самом месте: ноги вон холодные, до них кровь уже не достаёт, почки встали, оттого он и сутки не мочится.

— Помрёт? — спросила она очень тихо, и спросила меня о чём-то впервые за весь разговор.

Соврать тут было бы легче лёгкого… В этом веке за это ещё и похвалили бы.

— Если оставим как есть, до утра он не дотянет. Пугать я вас не хочу, а врать не буду: говорю, что вижу.

— А в больнице чего с ним сделают? — Она сгорбилась и стала маленькой.

— Поставлю тонкую иглу в жилу на руке и стану лить туда воду с солью, минуя рот, по капле, всю ночь. Резать его никто не будет, больно один раз, когда войдёт игла. — Я замолчал, потому что дальше шло самое важное. — Если пойдёт как надо, к утру он у вас запросит есть. Что поправится, обещать не могу, этого никто не может. Другое обещаю: будете при нём безотлучно, койку поставим рядом, а захотите забрать домой — заберёте, держать не стану.

За окном дед Гриша перекладывал сено. Звук был до того обыкновенный, до того из другой жизни, что мне захотелось на улицу…

— Мужик мой в Гари до субботы, свекровь у золовки в Скиту. — Она подняла голову. — Мне и спроситься не у кого.

— Не у кого, — согласился я. — Значит, вам и решать, а одной такое тянуть паршиво, я знаю. Только времени у нас до вечера.

— Карповна не велела в больницу.

— Карповна к вам не ходит.

Вышло резче, чем я хотел. Шура вскинула глаза — я уж приготовился, что меня выставят за дверь. А она усмехнулась одной половиной рта, устало и по-бабьи.

— Не ходит, верно. А мать моя, покойница, у ней в подружках была... Ладно. Что взять-то, доктор?

Вынес я его сам, завернув в одеяло вместе с руками. Весил Митька Лапшин меньше, чем положено семилетнему. Голова у него лежала на моём плече, как у спящего. Только он проваливался куда-то, и со сном это имело мало общего… Сено дед Гриша умял заранее и постелил поверх свой брезентовый плащ, чем окончательно и доказал, что вещь эта у него выездная и до дождя ей дела нет.

Карповну я увидел, пока разворачивались: она стояла у поленницы, руки под фартуком, ближе не подходя.

— Одного! — сказала она громко, чтобы слышала половина Полежаевки. — Одного берёшь, доктор. Своих я тебе не отдам, у меня они и так выхожаются.

— Пелёнку глядите! — крикнул я в ответ. — Завтра к вечеру вернусь!

Отвернулась она к дровам, а в избу не ушла, покуда телега не съехала с улицы.

Обратно дед Гриша вёл кобылу шагом, обочиной, а Шура подхватывала сына под спину на каждом ухабе. Пальцы я держал у Митьки на шее: пульс был мелкий и частый, а всё-таки был.

Дальше пошло быстро и без разговоров: детская палата, вторая койка от окна, флакон в тазу с горячей водой, потому что холодное в такого лить нельзя.

Вену я взял со второго раза. Первая игла прошла мимо, потому что вена спалась и катить её под сухой кожей было всё равно что ловить нитку в мешке, а рука у меня после этого затряслась так, что пришлось положить обе ладони на одеяло и переждать. Второй раз вошло. В стеклянном окошке набухла капля, оторвалась и пошла вниз.

Сколько лить? Спросил у Клавдии Матвеевны, потому что детей она видела в разы больше моего, а гордость в таких случаях обходится дороже, чем стоит. Она сказала, за какое время влить первую склянку и когда начинать поить через рот.

В десятом часу вечера Шура позвала меня из палаты шёпотом, испуганно. Я решил было, что всё…

Пелёнка под Митькой была мокрая.

Стоял я над ней с керосинкой в руке, будто над телеграммой с хорошей вестью. За весь месяц ничего лучше со мной не случилось.

Я досидел ночь на табурете в детской. Было время подумать. Склянки глюкозы ушли обе под этого мальчика, а трубка для вливания у меня и вовсе одна. На что класть следующего такого ребёнка? Капельниц на всех не хватит и не будет — ни в этом месяце, ни в следующем, сколько бы я ни ездил в район. А детей в Полежаевке пятеро, и мается ими деревня, если верить деду Грише, каждый год с