На морозную звезду - М. А. Казнир

– Ради разговора с вами я проделала долгий путь. – Я гордилась тем, что смогла совладать с голосом, и предательская дрожь не выдала моё волнение. Всё ещё под впечатлением от вчерашнего спектакля, я отчаянно хотела проявить себя и показать, на что я способна. На ком-то другом его модный костюм с двубортным мешковатого кроя пиджаком фиолетового цвета выглядел бы диковинно, но аура Ротбарта затмевала собой любые детали его образа. Она была угнетающей, под её давлением я почувствовала себя болезненно уязвимой, ведь мои мечты были в руках этого мужчины, и только он мог решить, что ему с ними сделать: раздавить в кулаке или подбросить в воздух, позволяя расправить крылья.

– Я принимаю к себе только лучших. Вы, девушка, должно быть, заблудились. Если хотите посмотреть ещё одно представление, можете спросить в билетной кассе о наличии билетов, хотя, насколько я помню, на этот сезон у нас уже всё распродано.

Он узнал меня. Узнал! Это меня приободрило, и я ответила:

– Я – лучшая.

Ротбарт промолчал, но откровенный скепсис в его золотистых глазах был очевиден. В нём чувствовалась скрытая сила, и несмотря на охватившее меня волнение, я не собиралась позволить сомнениям сломить меня.

– А если вы решите, что это не так, то я не успокоюсь, пока не стану лучшей.

Я покрепче стиснула ручку маленькой сумки с моими пуантами, так и норовившей выскользнуть из влажной ладони. Мысль, что мне придётся возвращаться домой в поместье, получив категорический отказ, была невыносима.

Ротбарт резко отшагнул в сторону, приоткрывая для меня дверь широким жестом.

– Входите, раз так.

– Ох, спасибо вам, я… – Я прикусила язык, не уверенная, не было ли это издёвкой с его стороны, и поспешила внутрь. Каким бы ни был его мотив, у меня он тоже был. Я собиралась доказать ему, что достойна места на сцене. На сцене в его театре.

– Следуйте за мной, – приказал Ротбарт, скрываясь в лабиринте тёмных коридоров.

Мы вышли в роскошный зал с мерцающими хрустальными люстрами и плотным бархатным занавесом. Сейчас он пустовал, но ещё вчера каждое место в нём занимали зрители, и я имела честь быть среди них. Посреди сцены одинокая балерина исполняла серию фуэте, легко, будто паря в воздухе.

– Пенелопа – звезда моего театра, моя прима-балерина, – тихо представил девушку Ротбарт с нескрываемой гордостью в голосе.

– Она прекрасна, – тонкий стан, блестящая балетная пачка, светло-каштановые волосы, собранные на затылке в пучок – Пенелопа была само совершенство. Я узнала её благодаря роли во вчерашнем спектакле и афишам, расклеенным по всему Йорку. Она была лицом театра, после, разумеется, Ротбарта, давшего ему имя. Здесь, под электрическими огнями сцены в пустом зрительном зале, она была ослепительна. Воплощение элегантности, недостижимая мечта. Я успела пожалеть о своей самоуверенности. Мне не терпелось показать себя, но лишь взглянув на Пенелопу, я забеспокоилась, что мне никогда не стать такой же, как она.

Балерина завершила танец классическим реверансом и скрылась за кулисами. Вместе с её уходом исчезло и ощущение волшебства. Ротбарт переключил своё внимание на меня. Лишь с уходом Пенелопы, когда магическое очарование от её выступления развеялось, я поняла, насколько близко он ко мне стоял. Я чувствовала его присутствие прямо за спиной. Притягательность Ротбарта ощущалась каждой клеткой тела. Он хлопнул в ладоши, и я подскочила на месте, поворачиваясь к нему. Застыла, засмотревшись на высокие скулы и изящный завиток усов, на чёрные как вороново крыло волосы, уложенные в стильную мужскую причёску.

– Что ж, mon petit cygne[46], – заговорил он низким вкрадчивым голосом, от которого вниз по спине прокатился холодок, – сцена в вашем распоряжении. У вас одна попытка, чтобы показать себя. Постарайтесь произвести на меня впечатление.

Склонив голову, я направилась к сцене. И когда оглянулась, на меня смотрели бесконечные ряды тёмно-красных кресел. Их спинки напоминали распахнутые пасти чудовищ, и я содрогнулась от волнения, на мгновение растеряв всю решимость. Будто зал пировал, пожирая её. Я подготовила вариацию принцессы Флорины из «Спящей красавицы» Чайковского, представлявшую собой серию порхающих арабесков и крошечных па, переходящих в пике с плавным покачиванием рук под лаконичную, но чарующую мелодию. Ещё недавно я считала свой выбор самым подходящим для демонстрации моих сильных сторон, моего мягкого, но пылкого подхода, но после вчерашнего выступления на меня обрушилось понимание: этого недостаточно. Особенно для столь знаменитого театра, пользовавшегося покровительством короны.

Я поднялась на сцену, преисполненная решимости попрощаться с прежней жизнью. Танцуя, проложить себе путь в светлое будущее, яркое, как луна на ночном небе. Всё это время за мной наблюдал в ожидании Ротбарт. Он занял одно из кресел первого ряда, откинувшись на спинку и скрестив в щиколотках вытянутые ноги. Мне нужно было исполнить танец, впечатляющий настолько, чтобы удержать внимание, распалить воображение и покорить сердце такого мэтра, как Ротбарт. Мне нужно было показать себя так, чтобы он понял, какой артисткой балета я могла бы – могу – стать.

– Что прикажете сыграть? – спросил пианист, которого я ранее не заметила, с лёгким французским акцентом. Он занял своё место на банкетке, удерживая пальцы над кремовыми клавишами, приготовившись аккомпанировать мне.

Я ответила неожиданно твёрдо:

– Вариацию Одиллии из «Лебединого озера».

Застыв в начальной танцевальной позиции чёрного лебедя, я позволила Одиллии проникнуть в меня, поглотить душу, подчинить тело, прирасти маской к моему лицу. Краем глаза заметила, что после моих слов Ротбарт выпрямился в кресле, но заставила себя отбросить любые мысли о нём. Одиллия и бровью не повела бы. Её бы не волновало, что о ней подумают другие. И меня тоже не должно. Ротбарт, быть может, ожидал, что я исполню скромную, но очаровательную вариацию, но я собиралась обмануть и превзойти его ожидания. Я могла бы жить как сказочная принцесса, но на мою жизнь обрушилось страшное горе. Утрата оставила на моей душе шрамы, и пережитую боль до последней капли я собиралась влить в этот танец, чтобы воплотить его трагизм на сцене. Оживить его.

Зазвучали вступительные ноты коды[47]. Я пожалела, что надела своё нежное васильковое платье, больше подходящее беззаботно порхающей пташке, но взяла себя в руки: мне не нужны тёмные перья, чтобы превратиться в чёрного лебедя. Я сотворю такие чары, в которые он не сможет не поверить. Заиграло обольстительное вступление, и я вылетела на сцену, являя собой истинное проклятие, самую злую насмешку судьбы. Вариация тёмной грани сказки началась с обманчиво соблазнительных нот, с пленительно-медленных пируэтов и по-лебединому плавно покачивающихся рук, и