На морозную звезду - М. А. Казнир

постепенно переросла в череду прыжков и вращений, наполненных всё возрастающей неукротимой энергией и победоносностью. Я летала по сцене, без остатка вкладывая в каждое властное, раскрепощённое движение всё своё сердце, отчаянно жаждущее исполнения его самого сокровенного желания.

И вот стихли заключительные аккорды, опали воздушные юбки платья. Я осталась стоять на сцене, выравнивая дыхание и чувствуя, как маска чёрного лебедя медленно стекала с моего лица. Отпуская вселившийся в меня дух Одилии, я снова становилась с собой.

– Полагаю, – Ротбарт позволил себе сдержанную усмешку, – с меня причитаются поздравления.

Я выдохнула, но приложила усилия к тому, чтобы внезапное облегчение не повлияло на благородство осанки, которую я так старалась держать. Это было неприемлемо в его присутствии.

– Добро пожаловать в мой театр, – он вальяжно поднялся на ноги. – Классы начинаются каждое утро ровно в 7 часов. Я попрошу кого-нибудь из девушек показать вашу комнату.

Театр был известен своим уникальным подходом к постановке спектаклей, и в этом грандиозном здании из дорогого камня размещалась собственная элитная труппа, среди воспитанников которой были и танцоры, и акробаты, и воздушные гимнасты. Только они, отобранные самим Ротбартом, имели право порхать на его знаменитой сцене. И всё же я не ожидала такого.

– Ох, я… уже сняла жильё.

– Я требую от своих артистов проживания на месте, – продолжил Ротбарт, словно я не проронила ни слова. – Вам ещё предстоит убедиться в этом лично, но мой театр – воистину волшебное место, и мы здесь не просто коллеги. Скорее, семья.

На этих словах его губы сложились в широкую кривую ухмылку. Было в ней что-то странное, вызывающее отторжение. Она показалась мне острой, лицемерной. Пустой. Будто принадлежавшей не живому человеку, а кому-то другому, тому, кто лишь носил человеческую маску, за которой ничего не было. Ни души, ни сердца.

Ротбарт хлопнул в ладоши, и из-за кулис выбежала юная девушка.

– Покажите мисс… – начал он, но осёкся, требовательно махнув мне рукой.

– Кова. Детта Кова, – представилась я. Я назвала девичью фамилию моей матери, не оставившей ни одного упоминания о себе в мире балета. Зато оставившей меня. И я могла увековечить нашу фамилию, блистая на сцене за нас обеих.

– Мисс Кова её комнату, – продолжил Ротбарт, бросив на меня хитрый взгляд. Словно он каким-то образом узнал, что я солгала, и согласился сделать это нашим маленьким общим секретом. – А затем договоритесь с миссис Виндсворт, чтобы остальные вещи были доставлены сюда как можно скорее.

Ротбарт не предоставил мне выбора. Я не могла отказаться. Но я решила, что на эту мелочь я способна закрыть глаза. Ничего страшного, подумала тогда я. Главное, что я смогла пройти пробы и попасть в Театр чудес Ротбарта. Как только багаж перенесут в мою комнату, я смогу открыть бутылку «Тайтингера»[48], которую припрятала в дорожном чемодане. Или прогуляться по старинным узким улочкам Йорка и купить торт, щедро украшенный кремом и посыпанный сахарной пудрой. Матушка всегда говорила мне, что каждое мгновение, каким бы незначительным оно ни казалось на тот момент, всегда следует отмечать должным образом. Жизнь состоит из тысячи мгновений, и если их не отмечать, то велик риск попросту их упустить. Поблагодарив Ротбарта, я последовала за девушкой в глубь театра, туда, где потайная лестница вела не только в несколько просторных балетных классов и коридор с жилыми помещениями, но и в мою новую жизнь.

Глава 26

Следующим утром, когда Форстер заставил себя разлепить веки, ему потребовалось немного времени, чтобы собраться с мыслями и вспомнить события прошлого вечера. Ещё вчера он должен был попрощаться и покинуть поместье, но что-то не позволило ему этого сделать. Оно вцепилось в него когтями, предупреждающе зарычало. Это что-то, прячущееся за клеткой рёбер Форстера, зашлось в бешеном ритме от страха, что как только он переступит порог, то забудет обо всём, что случилось в этих стенах. Детта, сидевшая рядом, и не подумала подняться с места, хотя свет дня уже почти целиком поглотила ночная тьма. Вместо того чтобы проводить его, она предложила совершенно иное:

– Может, останешься?

Форстер отбросил одеяло в сторону и подскочил к окну. От увиденного из груди вырвался вздох облегчения: землю всё ещё укрывал снег. Значит, Детта не вернулась в свой лебединый облик и не упорхнула в ночь.

К нему постучали.

– Снег ещё не растаял, – сообщила Детта, как только Форстер открыл дверь. – И скоро уже полдень… – Она запнулась, увидев, в каком виде он перед ней предстал: заспанный и, вероятно, так торопившийся открыть дверь, что не нашёл способа прикрыться лучше, чем обернуть вокруг талии одеяло. – Прошу меня простить, – по её лицу очень медленно расплылась лукавая улыбка, – я не рассчитывала, что ты собираешься проваляться всё утро в постели.

– Я, кхм, – Форстер прочистил горло, чувствуя, как жар переползал со щёк на всё лицо по мере того, как Детта беззастенчиво опускала взгляд, – скоро выйду.

– Буду ждать. – Она скрылась за дверью.

Застонав от смущения и досады, Форстер принялся одеваться. Комната для гостей, куда его поселили, была большой и уютной, хотя и немного обшарпанной. Вчера, как только стало известно, что он остаётся, в камине поспешно разожгли огонь, а на кровать с балдахином постелили свежие простыни. Хотя ковры покрывал слой пыли, а окна давно не мыли, вид из них открывался потрясающий: на вершину утёса, за которым плескалось тёмное море. Водопроводные трубы протестующе гудели и булькали каждый раз, когда Форстер поворачивал вентили, но вода тем не менее лилась желанной горячей температуры, а ванна порадовала его своим размером. Одевшись в тот же вязаный свитер и брюки, что и накануне, и решив, что ничего не сможет поделать со щетиной, украшавшей подбородок, Форстер спустился вниз, по пути безуспешно пытаясь привести в порядок густые кудри.

Миссис Фишер была полна энтузиазма: с необычайной бодростью порхала по кухне, как по сцене, то что-то нарезая, то помешивая, то подлетая к плите и обжаривая, то наклоняясь и проверяя, как что-то запекается. Детта увлечённо беседовала с ней, лениво макая палец в миску с тестом и облизывая его.

Форстер застыл, очарованный зрелищем. Луч света падал на повседневное платье Детты цвета морской волны, путаясь в узорах, вышитых золотистыми нитями. Его охватило лихорадочное желание нарисовать её. Его появление не осталось незамеченным, и Детта поприветствовала его лучезарной улыбкой. Она засияла ярче падающей звезды, и Форстер почувствовал, как сгорает в её лучах. Вчера вечером она рассказывала ему о своей матери, воспевая её красоту, но он