Варяг IV - Иван Ладыгин

— Увидели! — крикнул я. — Отлично! А теперь смотрите вот на это!

Воины обернулись.

В трех десятках шагов от меня, на пустыре, что примыкал к плацу, стояли три соломенных чучела. Их поставили еще осенью для тренировок в метании копья, и за зиму они превратились в облезлые, покосившиеся фигуры, едва напоминающие людей. Солома выцвела, вылезла, деревянные колья, на которых они держались, почернели от сырости.

Я размахнулся и метнул «гранату».

Глиняный горшок описал в воздухе высокую дугу, сверкнул на солнце — на миг я даже увидел отражение неба в глазури — и разбился о камни прямо у подножия чучел.

Из осколков выплеснулась маслянистая жидкость, и фитиль, упавший рядом, поджег ее. Сразу раздалось шипение — тихое, злое, похожее на голодного змея.

Пламя взметнулось мгновенно. Яркое, желто-белое, с багровыми прожилками. Оно охватило все три чучела разом, взбежало по соломе, лизнуло деревянные колья, на которых они держались. Воздух наполнился запахом гари и горящей смолы.

Чучела горели как факелы. Солома трещала, искры летели во все стороны, черный дым поднимался к небу жирным, тяжелым столбом. Я чувствовал жар даже на расстоянии.

Воины попятились. Кто-то вскрикнул. Кто-то выхватил меч, будто собирался рубить пламя. Рыжеволосая девушка заслонилась рукой, но глаз не отвела — смотрела… смотрела, как завороженная.

Но тут из-за домов выбежали мальчишки — мои посыльные, которых я заранее расставил с ведрами воды. Они подскочили к горящим чучелам и выплеснули воду на огонь.

Пламя зашипело, дернулось, но не погасло. Оно продолжало гореть, лизать мокрую солому, и мальчишкам пришлось забрасывать его землей и песком, прежде чем огонь наконец унялся. На месте чучел остались только черные, дымящиеся головешки.

На плац легла мертвая тишина.

Я повернулся к своим воинам. Они смотрели на меня — и в их глазах я видел то, что хотел увидеть. Удивление. Восхищение. И жадный, голодный блеск.

— С сегодняшнего дня мы начинаем новые тренировки! — бросил я, хищно усмехнувшись.

Ответом мне был рев.

Три десятка глоток взорвались криками, воем, стуком мечей о щиты. Женщины визжали, мужчины орали, и в этом шуме я слышал одно слово, повторяющееся снова и снова:

— Рюрик! Рюрик! Рюрик!

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Эта штуковина зовется арбалетом, — сказал я, поднимая оружие над головой. — Выучитесь стрелять из него — и никто не подойдет к нашим стенам на расстояние полета стрелы. А это, — я ткнул пальцем в дымящиеся останки чучел, — «Молотовка». Выучитесь метать её — и враг сгорит в своем же лагере, даже не успев обнажить меч.

Я обвел взглядом своих бравых рубак. Глаза каждого горели энтузиазмом.

— Этому оружию я буду учить вас сам. Каждого. Лично. А потом… потом мы пойдем на Запад. И покажем сыновьям Харальда, что значит гневить Буян!

Рев возобновился. Воины били себя в грудь, трясли оружием, и плац превратился в бедлам.

Я стоял посреди этого хаоса и чувствовал, как по спине бегут мурашки.

Только что был сделан шаг на пути к армии нового толка…

Глава 10

Когда я наконец оторвал взгляд от берестяных «грамот», солнце уже вовсю колотило в ставни. Глаза слезились, а в висках стучало от бессонницы. Чертежи и надписи расплывались передо мной цветными пятнами: охристые линии водопровода, красные кресты укреплений, чёрные точки будущих дозорных вышек. Всё смешалось в голове в один бесконечный узел, который я пытался распутать уже третью ночь.

Как настоящему мужчине, мне хотелось всего и сразу… И я мечтал объять необъятное…

На столе громоздились ГОРЫ бересты. Я с отуплением перебирал их, будто какие-то чётки…Помимо всего прочего были тут и податные списки, и планы новых кузниц, и схемы арбалетов, которые я улучшал день за днём, добиваясь большей дальности и точности. На одном листе чернел рисунок водяного колеса для новой мельницы, на другом -корявый набросок нового типа драккара с улучшенными обводами, на третьем — список имён, кому из ветеранов выделить землю под хутора…

Я взял очередной шероховатый лист и долго смотрел на него, не видя ни строчки. Голова гудела, как паровоз перед отправкой… Мысли путались, цеплялись одна за другую, и словно невод, угодивший в траву, никак не желали распутываться…

Где-то за окном кричали чайки. Их голоса врывались в комнату вместе с тёплым летним ветерком, который кружил по воздуху дух моря и цветочную пыльцу. Я не замечал этого запаха уже неделю. Не замечал ничего, кроме своих чертежей и расчётов.

На стене, над моим столом, висел меч — тот самый, что я выковал для себя месяцем ранее. Лезвие тускло поблёскивало в утреннем свете, а на рукояти, обмотанной полосой тюленьей кожи, дерево потемнело от пота — я много раз брал его в руки эти недели, взвешивал, примерялся, привыкал к его песне. В свете закатного солнца, падающего из окна, на клинке проступала тонкая рябь — следы оселка, которым я правил лезвие после каждой тренировки.

На навершии Торгрим вырезал руну — Отал, знак наследия, родовой земли и дома. Этот меч должен был беречь то, что находилось за моей спиной: стены, за которыми спала моя жена, очаг, у которого мы грели руки, земля, где будут расти наши дети.

Скрипнула дверь…

Я поднял голову и устало улыбнулся. Астрид стояла на пороге, чуть склонив голову набок. Лучи солнца превращали её рыжие волосы в рубиновый шёлк. Я видел каждую веснушку на её лице — эта золотистая россыпь с приходом лета становилась только ярче.

Платье из тонкого льна струилось вдоль тела, но там, где рос живот, ткань туго натягивалась и повторяла умилительную округлость. Одной рукой она придерживала его снизу, другой опиралась о косяк — усталость последних месяцев проступала в каждом движении, но её улыбка оставалась прежней — ради неё я был готов строить города и жечь корабли.

— Ты опять не ложился? — спросила она тихо.

— Мне нужно закончить, — ответил я, не отрывая от неё восхищенного взгляда. — Если мы успеем проложить трубы до осени, через какое-то время сюда приедут купцы и увидят город, где из стен течёт вода. Они расскажут об этом в других землях. Сюда потянутся люди — не только за мехами и железом, но чтобы жить там, где о тебе позаботились. Это основа,