Укротитель Драконов 4 - Ярослав Мечников

кивнул, искренне удивлённый этой переменой. Сухой и неприветливый старик, который только что отказывал мне в куске хлеба, вдруг звал в дом — обогреть. Видно, прилив этот зацепил его крепче, чем он показывал. А может, и не в приливе дело. Может, увидел, что я и впрямь не враг, а такой же мёрзнущий и голодный человек, как любой на тракте.

Я пошёл по колее назад, к своим.

Из домов теперь глядели в открытую. Кое-где приоткрылись двери, кто-то уже стоял на крыльце, кутаясь в шубу. Видать, как только заметили, что староста принял меня по-доброму, страх отпустил, и взяло верх то, что в таких местах всегда сильнее страха, — любопытство. Человек на драконе сел у их околицы. Будет о чём судачить до самой весны.

Дошёл до драконов.

Сухарь почуял запах раньше, чем я подошёл, — вскинулся, запищал радостно, затоптался на месте, расправляя и складывая крылья. Искра повёл себя сдержаннее. Поднял голову, весомо зарычал из груди и медленно качнул шеей из стороны в сторону. Тоже учуял, только грозовой не суетился, а ждал, как ждёт старший, которому суетиться не по чину.

— Ну вот, ребята. Есть еда. Живём.

Я присел на корточки, развязал травяной жгут. Связка распалась на брикеты. Тяжёлые, плотные, как сухой торф, только маслянистые на изломе. Я отдал Искре большой кусок. Сухарю отделил поменьше.

Дракончик не утерпел. Сунулся мордой, пытаясь хватить ломоть прямо у меня из рук, пока я ещё отламывал.

— Тихо, тихо. — Я отвёл руку, накрыл его морду ладонью, мягко надавил вниз. — Не воруй. Получишь своё. Всё получишь.

Он отступил, фыркнул и переступил лапами. Я положил его долю перед ним на снег.

Драконы принялись за еду. Оголодали оба прилично — это было видно по тому, как жадно взялись. Искра рвал плотные куски, чавкал низко и спокойно, как ест зверь, который знает, что добычу у него никто не отнимет. А Сухарь грыз и всё время поглядывал — то на меня, то на Искру. Будто ему мало было просто есть, нужно ещё видеть стаю, проверять, что все на месте, что старший доволен, что я никуда не делся. Так едят молодые в стае — одним глазом в миску, другим на вожака.

— Ешьте, ешьте. — Я поднялся и отряхнул колени. — А я ещё отойду. Тоже перекушу да побеседую. Вы тут будьте.

Показал им ладонью на это место — «здесь». Искра скользнул по мне тёмным глазом и снова уткнулся в еду.

Я пошёл назад.

У дома Барко уже собралось человек пять или шесть. Завидев меня, чуть подались в стороны, да зашептались. Я глянул на них спокойно и отчего-то на душе у меня сделалось тепло. Простые люди, живущие своими малыми делами в глухой деревне на краю мира. В прошлой жизни я любил такие места. Бывало, заберусь в дальнее село, постучусь к какой-нибудь бабке, попрошусь переночевать, привезу ей городских конфет или платок — и она рада-радёшенька, да и я рад. Здесь было то же самое нутро у людей. Только вместо городского гостинца — человек с неба на драконе.

Дошёл до двери и постучал.

— Клановый, что ли? — раздался голос за спиной.

— Да какой клановый. — Это другой, помоложе. — Вон же на драконе прилетел. В клане-то на драконах не летают, виверн приручают да дрейков на цепи держат. Летать у них некому.

— А может, и летают. Ты почём знаешь, что у них там делается.

Я обернулся и улыбнулся им.

— Слышь, мил человек. — Низенький хитрый старичок шагнул вперёд, осмелев, спросил уже в открытую: — Ты кто таков будешь?

— Путник. — Улыбка вышла усталая, есть хотелось до рези, и в тепло хотелось. — Путник я. Большего и не скажу. Сам пока толком не знаю, кто я такой.

Дверь отворилась. На пороге встала Сайна.

— Ну чего собрались, свора любопытная! — прикрикнула она, но беззлобно. — По домам давайте! Не смущайте гостя да старосту!

— А ты не ругайся, Сайна! — отозвалась баба из тех, что стояли. — Серый Камень не старостин, общий! Хотим и знаем, кто к нам пожаловал!

Сайна замахала на них рукой — мол, потом, потом. В жесте не было злости, одно «после узнаете, дайте срок». Бабы заворчали, но подались назад.

Сайна отступила, открыла дверь шире и кивнула мне внутрь.

Я зашёл.

В лицо пахнуло теплом, дымом и варевом. После морозного ветра в нос ударило так, что у меня на миг защипало глаза. Дом был невелик — одна вытянутая горница, задней стеной вросшая в скалу. Низкий закопчённый потолок, балки тёмные от старой копоти. Но по местным меркам тут был достаток, и видно его было сразу. Земляной пол застелен у очага старой шкурой. Очаг сложен из плоских камней, в нём дышали угли, над ними на крюке висел чёрный котелок, и из-под крышки парило. У стены — широкая лавка, накрытая овчиной, в углу — сундук, окованный железом. На стене висели связки сушёных трав и какие-то тёмные коренья. Окошко затянуто мутной кожей, света давало мало, оттого больше освещал огонь да масляный светильник на столе.

На лавке у стены сидел мальчишка лет десяти. Худой, востроглазый, в подвёрнутой не по росту рубахе. Смотрел на меня во все глаза, прижавшись спиной к стене, — не то от страха, не то от того жадного детского любопытства, которое страх перебарывает.

Барко сидел за столом во главе, всё в том же тулупе, только шапку снял, и голова под ней оказалась лысоватой, в седом венчике. Он повёл рукой, указывая мне на свободный табурет напротив.

— Садись.

Я кивнул, прошёл в глубь горницы и скинул капюшон. Стряхнул с плеч налипший снег у порога, чтобы не нести его дальше. Мальчишке улыбнулся.

Тот скосил глаза на Барко исподтишка. И я понял: то ли сын, то ли внук, но старика этот мальчишка почитает за высшую власть в доме. Без его молчаливого позволения и вздохнуть лишний раз не смеет.

Барко ничего не сказал. Я сел на табурет.

— Благодарю, что в дом пустили. — Я придвинулся ближе к очагу, протянул к углям руки. — И правда озяб знатно. В такую погоду на драконе летать — скажу вам, дело не из приятных. Ветер до костей пробирает.

Улыбнулся снова, сам понимая, как это звучит. И от самих этих слов — «на драконе летать» — внутри опять разлилось