Крушение сурка. Том 1 - Владимир Алексеевич Абрамов

не скрывал и не путался в показаниях, поскольку не врал. Он понимал, что его биографию будут тщательно проверять, поэтому старался вспомнить даже малейшие подробности, например, о своей любимой кофейне в родном городе и о том, какой кофе там наиболее вкусный. О своей школе и нелюбимом учителе математике Матеуше Книске, который любил выбирать себе жертву и срываться на ней. На протяжении нескольких лет в качестве такой жертвы выступал сам Александр, потому что он сирота и не мог дать отпор. По крайней мере, так думал Матеуш до тех пор, пока Алекс не подкараулил его после школы и не намял ему бока. После этого у него были проблемы с полицией, но ситуация разрешилась нормально. Сначала от него как чёрт от ладана стал шарахаться Книске, затем полиция от него отстала. Рассказал он и о столь же нелюбимой учительнице географии — страшной и жирной бабище, которая обожала домогаться до старшеклассников. Как она попыталась завлечь его в свои сети, но он не повёлся.

В общем, допрос завершился лишь поздно вечером. Его выпустили из отделения полиции, но настоятельно «попросили», читай приказали, явиться сюда же через день.

Алексу некуда было возвращаться. Аренда номера к этому времени закончилась, а денег на продление у него не появилось. Оставшейся мелочи едва хватало на пару приёмов пищи.

В итоге он оказался ночью на улице в незнакомом городе. Ему ничего не оставалось, как искать жильё. Благо, что в июне в Каире стояла жара, так что замёрзнуть ему не грозило даже ночью. Возможно, окажись он в пустыне, то ситуация была бы иной. Но в городе свои температурные режимы.

Он бродил по улочкам Каира, пока не прибился к группе из трёх бродяг. Приняв его за своего из-за печального вида и взгляда побитой собаки, они пустили его в свою компанию. В итоге ночь он проспал на улице на картонке, прикрываясь второй картонкой. Но это всё равно было комфортней, чем спать на циновке в глинобитной хижине в эфиопской деревне.

Свою мелочь он растянул на питание на весь день и даже купил еды на завтрак. Вторую ночь он снова провёл в компании бродяг на картонке.

Утром после завтрака он явился в полицейское отделение, в которое его «просили» подойти. Он уже ни на что не надеялся и отчаялся. Жизнь представлялась ему беспросветной. Он думал, что так и проведёт остаток её, бродяжничая по улицам Каира без денег и документов. От этого ему становилось очень грустно.

«Чёрт подери! — думал он, заходя в отделение полиции. — Я пошёл в армию, потому что считал, что это надёжная работа с ранним выходом на пенсию. Но я никак не ожидал, что это приведёт к тому, что в свои двадцать лет стану бродягой без крыши над головой и с мыслями о том, где найти еды на обед и как пережить этот день!»

Он не знал, что его ждало у полицейских, но всё равно пришёл туда, словно на эшафот. Его голову переполняли худшие предложения, и всё же он надеялся на лучшее, на то, что ему предоставят политическое убежище и возможность жить и работать на территории страны. И плевать уже на то, что это Египет. Он молодой парень, полон сил и энергии. Он может устроиться на работу, да хотя бы в туристическую сферу. Ходили слухи, что Египет серьёзно вкладывается в международный туризм. Тут строятся отели и создаются туристические программы. Неужели им не нужны гиды со знанием немецкого и английского? Вот заодно и повод подтянуть иностранные языки, изучить местный арабский, или на чём тут говорят?

В знакомом кабинете капитан был ему рад как родному. Тут же усадил на стул для посетителей и стал названивать куда-то по стоящему на столе стационарному телефону.

Минут через двадцать ожидания в кабинет решительной походкой зашёл знакомый чиновник Омар. Капитан тут же вскочил со своего место, как ужаленный, и почтительно уступил стул визитёру. Омар без малейших стеснений, словно так и надо, сел на его место и устремил хмурый и вместе с этим задумчивый взгляд на Александра. Последний выглядел не очень. Две ночёвки на улице в компании бродяг не добавили ему шарма и привлекательности. Одежда помятая и испачканная, к тому же от него разило потом.

Поморщившись, Омар начал:

— Мистер Шульц, это ваше настоящее имя?

— Конечно же, — кивнул он. — Александр Шульц. Как меня назвали в приюте, так и зовусь всю жизнь. Как может быть иначе?

— М-да? — скептически приподнял брови чиновник. — А у нас иные сведения, мистер Шульц. По нашим сведениям — вас не существует!

— В смысле, меня не существует⁈ — округлил глаза немец. Его брови взлетели ввысь, а на лице проступило недоумение. — Вот же я перед вами сижу.

— Вот именно, что вы тут сидите и утверждаете, что вы Александр Шульц, — иронично продолжил Омар. — Вот только расследование показало, что в Берне никогда не существовало сироты с таким именем и фамилией. Не было его ни в приюте Берна, ни в указанной вами фостер-семье, ни в школе, о которой вы говорили. Хотя должен заметить, что легенда у вас проработана великолепно, за одним исключением. Этим исключением является то, что никакого Александра Шульца не существует!

— Эм… — Алекс выглядел до невозможности растерянным. — Не может такого быть, я же есть, — продолжил он стоять на своём. — Спросите мистера Хайнца или миссис Хайнц, они же меня воспитывали на протяжении шестнадцати лет. Или кого-нибудь из тех, кто жил в этой фостер-семье. Я подозревал, что власти Германии могут пойти далеко, но вряд ли у них получится запугать всех моих знакомых и заткнуть им все рты.

Чиновник внимательно наблюдал за ним и снова записывал разговор на диктофон. Тем временем парень мучительно размышлял над тем, что же случилось? Выходило, что его жизнь некто попытался стереть, словно его никогда не существовало. Это по силам исключительно правительственным спецслужбам. Но не могли же они запугать всех его знакомых — это даже теоретически невозможно. Он вспомнил того, кто точно о нём может рассказать, несмотря на давление спецслужб.

— Спросите у Марты Олаф! — продолжил он. — Она точно подтвердит моё существование. Немецкие спецслужбы могли запугать кого угодно, но только не неё. У неё для этого слишком бойкий и свободолюбивый характер.

— Хорошая попытка, — ухмыльнулся Омар, покачав головой из стороны в сторону. — Вот только Марта