Кисельные берега - Василий Анатольевич Криптонов

Впрочем, станция тут имелась. Туда я и направился, и сонный хозяин, не сразу сообразив, что мне надо, порадовал тем, что лошадёнка существует, и даже кучер, правда, он не совсем трезв.

Кучер на поверку оказался в дымину пьяным, однако проснулся и искреннейшим образом проникся моей необходимостью. Он даже сел было за поводья, однако едва мы выехали со двора, я предложил ему поменяться.

— Добро, коли так, барин, — покладисто согласился мужик и перебазировался в телегу.

Ну да, это была телега, не крытый экипаж.

Я тряхнул поводьями, лошадь, фыркнув пошла в сторону города. Мои надежды на то, что кучер уснёт, не оправдались. Он перешёл к стадии «а поговорить?»

— А что, барин, правду бают, что скоро люди будут мгновенно оказываться где захотят?

— Правду, — буркнул я. — Некоторые уже оказываются… Чёрт-те где.

— Сам-то я малограмотен, а вот мужики, что газеты читают, бают, да… Заходишь в будочку, как в нужник, щёлкнул пальцами — и хоть в другом городе. Хоть в другой стране… Но в такой же будочке. Так и вся наша жизнь, барин. Хоть ты куды, а всё одно в той же будочке сидишь, будто бы в сортире.

Я покосился через плечо, немного удивившись такому напору философии. Ларчик открывался очень просто: у кучера в руках невесть откуда появилась бутылка.

— Работа у нас и без того нелёгкая, — сказал он, отхлебнув немного истины. — Сам видишь, убиваемся, просто ведь убиваемся!

— Вижу, да.

— За копейки здоровье гробим. Вот Макар, например, давешней зимой уснул на лошади — и помер. Так барин, которого вёз, ещё и возмущался, что недовёз. Ничего человеческого в людях. Ты-то хороший человек, по тебе сразу видно, что с пониманием. А Макар разве виноват? Когда холодно, для сугреву обязательно надо потребить, иначе смерть. Вот он и потребил… И всё равно смерть. Сидишь ты, значит, в сортирной будке этой, а кругом смерть. Сиди, значит, и своё дерьмо нюхай всю жизнь. А как помрёшь — так туда, в дыру и провалишься с концами. Что наша жизнь, эх! — И сзади послышались бульканья.

Дальше кучер запел и пел долго, фальшиво, с удовольствием, забывая слова и осуществляя бесшовные переходы с одной песни на другую в духе «ой, мороз-мороз, не морозь меня, ты добычи не дождёшься, чёрный ворон, я за то люблю Ивана, что головушка кудрява».

Потом немного помолчал и уже перед самым городом сообщил доверительным тоном:

— Порежу я его.

— Кого?

— Учёного этого. Который людей всех в сортиры загоняет. Вот увижу — и порежу.

— Аминь, брат.

— За тебя, барин. Барин, который мужика братом называет, это всем баринам барин, вот как.

И добулькал то, что было в бутылке. Ради его же блага я надеялся, что там хотя бы вино. Потому как если он с таким энтузиазмом хлещет самогонку, я до города труп довезу. А там ещё Сицкого убивать. Боюсь, даже Фадей Фадеевич при всём желании меня при таких обстоятельствах не спасёт. Максимум — священника обеспечит.

Светало, когда мы достигли нужного адреса. Сицкий не был бы Сицким, если бы не отличился и тут. Дом представлял собой серый куб, стоящий совершенно отдельно от остальных домов, от которых его отделял с одной стороны овраг, с другой что-то вроде скверика. Слава богу хоть подъехать было можно.

Мой пассажир к тому моменту достиг истинного просветления. Он лежал в телеге, затылком на бортике и смотрел в небо. Губы его шевелились. Спрыгнув, я подошёл ближе и прислушался.

— Великое… Великое мастерство сие есмь. Звёзды создать, да полыхали чтоб, как сердца людские… Великое искусство — звёзды.

Я посмотрел в небо, уже идеально голубое, на котором не было видно ни одной звезды, и вздохнул. Похлопал мужика по плечу, на что тот не обратил никакого внимания.

У дома Сицкого не было ни калитки, ни участка. Я подошёл к этому серому кубу и постучал в дверь. Послышались шаги, распахнулась дверь, и я обнаружил… Сицкого. Он с удивлением смотрел на меня из недр огромного халата.

— Вы⁈

— Я, Невелим Диаконович. А что же вы, прислуги не держите?

— Не терплю посторонних людей в доме, всё предпочитаю делать сам.

— Похвально. А подскажите, вам за распространение тех самых амулетов какая-нибудь статья полагается?

— Разумеется, полагается. Уголовная, с лишением всех регалий. Поэтому даже и не надейтесь…

— А мои дети сейчас во Владивостоке.

— В… Дети? В чём⁈

Сзади послышались малоприятные звуки. Сицкий уставился туда, а я не стал утруждать себя поворотом головы. И так было понятно, что кучер блюёт с телеги. Хорошо ещё если не в телегу.

— Во Владивостоке, — повторил я. — Вот такое чудесное перемещение. Только что были тут, и вдруг — бах! — во Владивостоке. Варианта два, Невелим Диаконович. Либо уголовка с лишением всех регалий, либо мы с вами что-то придумываем и придумываем быстро. Впрочем, есть ещё и третий вариант. Мой друг и коллега сейчас закончит йогическую процедуру очищения организма и зарежет вас. А я буду вас держать и сочувствовать ему всей душой. Полагаю, вы уже сделали свой выбор?

Глава 13

Чайки Владивостока

После семи лет жизни в магическом мире у меня сложилось обманчивое впечатление, что я уже готов ко всему. Оказалось, ещё есть к чему привыкать. Мгновенное перемещение в пространстве повлекло за собой головокружение, дезориентацию и тошноту. Я пошатнулся, Сицкий вовсе чуть не упал. Кроме того, на нас обрушились одновременно ветер, крики чаек, чьи-то голоса, запах морских водорослей.

Мы зашатались, бестолково ловя друг друга и пытаясь выстоять. Наградой послужил презрительный голос:

— О, калдырики! Чего припёрлись-то? В таком виде на работу наниматься?

Я повернулся на голос и увидел босоногого парня в абы каких обносках, но в совершенно новой бескозырке, которой он явно очень гордился. Бескозырка как будто бы вытягивала его вверх, к ярко сияющему солнцу, делая выше и величественнее.

Мы стояли на хорошо знакомом мне причале. Том самом, где когда-то мы с Танькой впервые увидели «Короля морей». Сейчас, правда, ничего столь же величественного тут не было. Так, с полдюжины судёнышек, очевидно, товарных. Суетились грузчики — таскали тюки и ящики. Суетились матросы, руководя грузчиками.

— Мы детей ищем, — сказал я нашему собеседнику. — Не