Кисельные берега - Василий Анатольевич Криптонов

земного пути уже в качестве души отправятся куда-то дальше. Но ведь это — обывательское представление! Разумеется, душа куда-то отправляется, но она к этому моменту человеком более не является. Человек, увы, смертен. Знаете, сколько сильнейших магов клялись друзьям, что после смерти найдут способ связаться оттуда? Множество! Ни один не связался. И каждый, у кого были околосмертные переживания, говорит одно и то же: тянет, мол, куда-то туда, и есть понимание, что там — хорошо, а всё, что было — форменная ерунда и бессмыслица к тому же, о которой и помнить-то не хочется. Так что есть у человека душа, нет у человека души — для человека, как субъекта восприятия, это не имеет ни малейшего значения.

— Погодите, — заинтересовался Сицкий. — Но если всё именно так, как вы говорите, молодой человек, чем же тогда занимаются спиритуалисты? Что означают эти их призывы духов, общение с умершими родственниками, прочее?

— А тут мы, Невелим Диаконович, ступаем на совершенно не исследованную землю. Чем маются спиритуалисты — загадка. Заметьте, что ни один призванный дух ни разу и никак не обмолвился о том, где он обитает после физической смерти. Складывается впечатление, что они просто провалились в беспамятство, а спиритуалисты их разбудили временно. То, что это не душа, можно утверждать категорически. У самих же спиритуалистов понятия предельно жёстко разделены: душа, дух… Призывают — именно что дух. Но душу ощущать умеют.

— А дух-то у гомункулов есть? — зевнул я и, поймав взгляд официанта, кивнул — мол, ещё квасу явно не помешает, разговор серьёзный.

Возле двери наметился движ, и я с тоской обнаружил, что аж трое человек пришли с книжками и крутят головами в поисках меня. Искать долго не пришлось, устремились с радостными лицами.

— Этого ничего сказать не могу, — отвечал тем временем Леонов. — С этой всей мутью — к спиритуалистам, мне не столь интересно. Интересен ребёнок! Который начал расти, что называется, не по дням, а по часам. И это не фигура речи, а буквально так и есть. Митяю сегодня пять лет, выглядит он при этом на восемнадцать-двадцать. Ведёт себя соответственным образом. Флиртует с девицами, работает, как ломовая лошадь, ест за четверых, пьёт… Ох, видели бы вы, Александр Николаевич, как он пьёт… А как дерётся! Тут однажды случай был…

Про случай Леонов рассказать не успел. Граждане с книгами достигли стола.

— Александр Николаевич, здравствуйте, я так рада с вами познакомиться! — затараторила девушка лет двадцати, глядя на меня сияющими глазами. — Я все-все ваши книги читала…

— Да они не мои, они…

Леонов пнул меня под столом, и я принуждённо улыбнулся, свернув сентенцию на середине.

— Подпишите, пожалуйста!

Потрёпанная, зачитанная книга легла на стол. Я открыл форзац, пошарил взглядом вокруг.

— А карандаш у вас есть?

— Ой, — спохватилась девушка. — Нет… Да и негоже карандашом, сотрётся ведь…

Тут как раз подошёл официант и принёс квас.

— А можно у вас чернил спросить? — обратился я.

— Найдём, — кивнул тот благосклонно.

Пока несли чернила, мне пришлось разговаривать с поклонниками. На вопросы отвечал обтекаемо, задавал временами свои. И понял, что у Натали всё складывается как-то очень уж грустно. Не знаю, как в Белодолске и других городах, но во Владивостоке её никто знать не знал. Зато все знали графа Александра Николаевича Соронского, который смешался в массовом сознании с Соровским и стал являть этакое композитное чудище с весьма мутной биографией, каковое, впрочем, народу нравилось.

— Расскажите, как вы познакомились с господином Полевым? — пробубнил бородач в очках, по виду — студент, сунув мне какую-то вовсе странную книгу.

«Граф Соровский и проклятая чума», — гласил заголовок. Но в качестве автора значилась вовсе не Наталия Штерн, а некий Степан Полевой. Впоследствии я увидел ещё три книжки за авторством левых граждан, одну — Ангелины Грэй и четыре — Брониславы Сандаловой. Все подписывал, всем улыбался, но не забывал смотреть на выходные данные.

Книги левых авторов печатались во Владивостоке. Это хорошо, а то бы я Черёмухову голову оторвал за Натали. Но в местную типографию надо будет наведаться, коль скоро уж я тут оказался. Сначала, конечно, надо порешать более насущные дела. Детей найти… А, да, дети.

Подмахнув очередную книжку, я провозгласил:

— Дамы и господа, прошу прощения, но на сегодня автограф-сессия завершается!

Народ выразил огорчение, однако обошлось без некрасивых сцен. Читатели расползлись по столикам, и бар оказался заполнен.

— Так, господин Леонов, — сказал я, допив квас. — Меня тут внезапно мысль озарила, которая, если подтвердится, делает ненужным заполнение торреля. Вообще, мог бы и раньше сообразить, но — стресс, недосып, общая нервозность… В общем, я себя прощаю, что и вам советую. Вы мне скажите, а гомункулы живут — где? На карте показать сможете?

— Смогу, только карта нужна.

— Нет ничего легче! Пройдёмте ко мне в номер.

Но стоило нам подняться со стульев, как подошёл мускулистый невысокий мужик с коротко стриженными волосами и лицом уголовника.

— Добрый день, ваше сиятельство, — более чем корректно поздоровался он. — Меня зовут Геннадий Афанасьевич, это моё заведение. Надеюсь, вам всё понравилось?

— Квас великолепен, Геннадий Афанасьевич, помещение приятное, обслуживание хорошее.

Геннадий Афанасьевич помолчал. Я предположил, что аристократия в принципе нечасто заглядывает в этот кабачок, хоть и приличный, а всё-таки весьма простенький.

— Коли так, — собрался с мыслями Геннадий Афанасьевич, — то заходите ещё. Вот так же, как сегодня. С книжками.

— Читать любите?

— Нет, времени нет на это дело. Но ваши поклонники, пока ждали очереди, мне за час дневную выручку сделали. Ваш квас, господа, за счёт заведения, платить не нужно. Вы главное приходите, приходите почаще! У нас и еда есть хорошая.

Еды действительно хотелось. Но я уже расставил приоритеты, а потому пообещал Геннадию Афанасьевичу, что вернусь.

Мы поспешили в гостиницу. Там, в номере, я развернул на кровати карту, и Леонов, не задумываясь, ткнул пальцем в схематическое изображение домиков к юго-западу от города.

— Вот, тут у них натуральная крепость. Забор — выше гор, толстенный. Возмущались, какие-то жалобы писали… А что ж — не запрещено, на своей земле могут делать, что захотят. Да и вообще, власти местные гомункулов стараются защищать в любом случае. Работящие, нетребовательные. Но с рабочими постоянные стычки, не любят их рабочие за то же самое, за что власть любит. То поджечь пытались, то побить…