Кисельные берега - Василий Анатольевич Криптонов

Ну, побить их ещё та задачка, а вот с поджогами — там да… Вот и огородились. Там у них и скотина, и огород, то есть, в случае надобности, могут вовсе закрыться и жить довольно долго на всём своём, осаду выдержат.

— Тяжело в нашем мире без души… Что ж, господин Сицкий, вы всё поняли?

— Я? — озадачился учёный. — Да, у меня не осталось вопросов по поводу обиталища гомункулов. Но при чём здесь я?

— Так летите же.

— Что?

— Полно, Невелим Диаконович. Летите-летите. Через полночь и солнце в зените.

Сицкий хлопал глазами. Я вздохнул:

— Есть веские основания полагать, что мои дети находятся там, у мертвецов. Ваша задача быстро, даже стремительно это подтвердить или же опровергнуть. Если всё так, как я предполагаю, то мы сейчас же едем туда. Заодно и у Михея погощу, давно собирался.

Грустью наполнился взгляд профессора Сицкого.

— Так я вам только потому и был нужен? Потому что я — анимаг?..

— Ну да. А вы что думали?

— Я полагал, что необходим в качестве учёного.

— Да ну… Я и сам своего рода учёный. Летите, Невелим Диаконович, искупайте грехи. Пусть с загробной жизнью нам и не всё понятно пока, но лучше ведь не рисковать. Я, всего вероятнее, буду в том чудном заведении, где мы только что сидели. Хочу, наконец, пообедать. Или позавтракать. В общем, как получится.

Сицкий выразил желание вылетать из своего номера. Дело в том, что ему требовалось для этого раздеться, что делать перед нами с Леоновым он не хотел ни коим образом.

— Как дела в Белодолске? — спросил Леонов, когда мы остались одни. — Сюда новости, как вы понимаете, доходят плохо, зато имеется море.

— Море многое уравновешивает, согласен. В Белодолске — по-разному, как всегда. — Чуть подумав, я зачем-то присовокупил: — Фёдор Игнатьевич на покой собрался. Мне место своё предлагает.

— Так это же прекрасно! — завопил Леонов так, что я даже вздрогнул. — Соглашайтесь не раздумывая!

— Да бросьте вы. Зачем мне эта головная боль, лишняя ответственность, не говоря уж о нагрузке…

— Что вы за глупости такие говорите, Александр Николаевич! Мне тогда, в двадцать шестом, предложили, помню, перепрофилирование, на эту, иномирную филологию. Я сначала со всей радости схватился за идею. Мол, дело, востребованность, не окажусь выброшен на обочину жизни… А потом представил — это снова учиться всему, ковыряться, как дитяте в песочнице. Шаг назад, болото — вы понимаете? Тогда написал заявление, что хочу исследовать гомункулов. Решился! Получил дозволение, уехал к чёрту на рога. Пришлось полностью изменить всю свою жизнь. И ни о чём не жалею! Шаг вперёд, Александр Николаевич — это всегда лучше, чем топтание на месте. Даже если поначалу будет казаться, что после этого шага всё сделалось хуже — надо лишь немного подождать. И вы поймёте, что сделали правильный выбор.

— Я не большой поклонник вертикальной философии жизни. Вы вот свой выбор сделали скорее в горизонтальной плоскости, и я вас прекрасно понимаю…

— Как же так — в горизонтальной? Нет, Александр Николаевич, вы извините. Горизонтальное перемещение, разумеется, было, но я полностью сознавал, что сделаюсь главой целого исследовательского отдела. Ответственность, полномочия, деньги. Вы не подумайте, ваш подход мне также вполне понятен. Быть может, вас это мерзкое чувство никогда и не постигнет…

— Какое чувство?

— Погружения в болото. Горизонтально можно что-то менять хоть каждый день. Но в конце концов приходит понимание, что нужно радикально поменять ракурс. Что ж, я, пожалуй, должен идти, мне необходимо показаться на службе и в целом, там… Если вдруг понадоблюсь, или просто по дружбе — вы заходите, вот карточка. После семи вечера всегда дома, ложусь поздно, не обеспокоите. Приятно было вас повидать до чрезвычайности, Александр Николаевич!

— Полностью взаимно.

На прощание мы с Леоновым даже обнялись. И вот я остался один. Рассмотрел чёрную, с белыми буквами визитную карточку, бросил на стол. Сам сел на кровать в позу мыслителя и задумался. Посещали меня когда-нибудь мысли о вертикальных передвижениях? Как будто бы и нет… Я довольно рано понял, что не переношу ответственности за людей. Как вообще можно отвечать за кого-то, кроме себя? Это надо либо им свою голову приставлять, либо верить в них, как в самого себя. А чтобы верить, надо как-то… настраивать, руководить грамотно, чтобы точно знать, что твои приказания будут исполнены. Этому учиться нужно, а учиться тому, к чему душа не лежит абсолютно — та ещё каторга.

От тяжких размышлений захотелось есть ещё сильнее. Я отыскал в ящике стола половинку карандаша и блокнот. Выдрал страничку, написал Сицкому записку, что ушёл в знакомый кабак, и оставил на столе. Окно оставил открытым, дверь запирать не стал. Красть всё равно кроме карты и записки нечего, а Сицкий может явиться и как человек, и как птица, и может даже забыть, что я его предупреждал. Кто его разберёт, учёного.

В кабаке было ощутимо меньше народа. Основной наплыв посетителей, видимо, ожидался вечером, а сейчас официанты работали на расслабоне. Как только я вошёл, навстречу мне выскочил сам Геннадий Афанасьевич.

— Очень хорошо, что вы вернулись! Вас как раз ожидают.

— Опять поклонники?

— Того не знаю. Господин очень хотел с вами повидаться, я осмелился сказать, что вы обещали заглянуть-с.

Вот-вот. А если бы я наврал и не заглянул, Геннадий Афанасьевич выглядел бы в глазах господина крайне отвратительно. И всё из-за меня. Вот она, ответственность! Сам себе не хозяин, зато другим — да. И как такое может нравиться?

— Вон тот столик, в углу. Видите, седовласый господин с прямой спиной сидит, скучает?

— Вижу. Ладно, пойду поздороваюсь. А как у вас насчёт еды?

— Настоятельно рекомендую вам суп харчо и шашлык! Шашлык буквально вот-вот доспевает, пальчики оближете!

— Уговорили, давайте и то, и другое. И можно с хлебом.

— Всё будет, всё устроим, а вы присаживайтесь!

Геннадий Афанасьевич усвистал, а я подошёл к указанному столику. Прямой и седой господин в костюме в мелкую клетку поднял взгляд, встал.

— Господин Соровский, я полагаю?

— Верно. С кем имею честь?..

— Павел Терентьевич Авель, к вашим услугам.

— Авель?

— Авель. Такая вот фамилия, с вашего позволения.

Авель смотрел на меня пристально. Судя по ощущениям, взгляд был рентгеновским, проникал прямо под череп и копался в мозгах. Ментальный маг? Возможно. К сожалению, у меня