Кисельные берега - Василий Анатольевич Криптонов

— Я не имею чести принадлежать к аристократическому сословию, — развеял мои опасения Авель. — Всего лишь успешный делец. Моё основное дело — издательское. И основную кассу — так уж вышло — делаете мне вы. Узнав, что вы в городе, я постарался встретиться с вами, потому что, как мне кажется, нам есть что обсудить.

— Вы полностью правы, — кивнул я. — Имеются вопросы. Давайте для начала присядем.

Глава 15

Одиссея господина Серебрякова

Утром случилось так, что Вадим Игоревич Серебряков, краса и гордость российской аристократии, возвращался домой в прескверном настроении. Он зашёл вечером в клуб «Зелёная лампа» всего на минуточку, просто показаться. Потом — будто какой-то провал, и вдруг он оказывается в другом клубе — бойцовском, принадлежащем Бекетовым. Делает ставку на господина Четвергова, вышедшего на ринг против однокурсника с утраченной фамилией, который имел неосторожность устно пройтись по человеческим достоинствам Четвергова, да ещё и сделал это в присутствии Воробьёвой.

Кто все эти люди, Серебряков знал весьма посредственно, а если не врать, то не знал и вовсе. Однако в лице Четвергова ему почудилось истинно аристократическое величие, и он поставил на самый дух.

Чем закончился бой, Серебряков не помнил совершенно, однако судя по неприлично большому количеству денег в карманах, аристократический дух Четвергова победил. Несмотря на это, Серебрякову было стыдно и грустно.

Любой рабочий мужик, возвращаясь домой после подобной ночи, знал бы, что дома его ждёт скандал, который быстро закончится, как только он вывалит из карманов выигрыш. Серебряков же знал, что денег у него и без того — куры не клюют, и жена и сын, увидев трофейные купюры, только плечами пожмут. Нет, это хорошо, когда семья не знает нужды! И скандала никакого не будет, потому как нет причин для скандала, Прасковья Ивановна знала, за кого шла, да и Игорь должен был понимать, от какого отца рождается.

И всё-таки было стыдно и грустно. Казалось, жизнь идёт как-то не так, и надо бы её изменить, но как менять — непонятно.

«Мне уже за тридцать, — думал трезвеющий и уставший Серебряков, покачиваясь в карете, — а живу я до сих пор так, будто только выпустился из академии. Удержу не знаю. Чего ради живу я на земле? Не попросить ли на службе больше полезной работы? Давненько я никуда не ездил…»

Тут Серебряков опять вспомнил, что у него есть семья, и свинтить на несколько месяцев в дальние края (где образ жизни его мало поменяется, прямо скажем) было бы цинично. Семью надо брать в расчёт. Но больше пяти тихих семейных вечеров подряд Серебряков выдержать не мог. Могучее непокорное сердце звало его туда, где кипела, бурлила жизнь!

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — услышал Серебряков с улицы и поначалу не обратил внимания.

Его мысли занимала собственная жизнь. Может быть, внутри себя он сам кричал так же, а потому посчитал крик сей внешним отражением своего состояния.

Но крик длился и длился. Сначала он приближался, потом начал отдаляться, становясь тоньше, сообразно доплеровскому эффекту. И Серебряков встрепенулся. Быть может, здесь речь идёт о приключении!

Все тяжёлые мысли разом вылетели из головы. Глаза сверкнули. Серебряков стукнул кулаком в стенку кареты и крикнул:

— Анисий, стой!

— Тпр-р-р-ру! — проскрипел Анисий, и экипаж остановился.

— Что там такое? — Серебряков высунулся в окно.

— Не имею понятия, господин. Орут, в доме.

— Это же Соровского дом!

— Так точно, он самый и есть.

— А чего не сказал, что орут?

— Так орут громче, чем я бы орал.

Серебрякову очень хотелось сорвать злость на Анисии, но он понимал правоту слуги. Действительно, сам мог бы услышать, если бы хотел. Посему пришлось покинуть экипаж и пешком вернуться к месту основного действия.

Дом являл собою зрелище плачевное. Теперь в крыше зияли дыры, а из дыр сверкали вспышки. В дополнение к непрекращающемуся крику послышался нечеловеческий рёв. А потом всё покрыл сильный мужской голос:

— Господа! Тщета! Отходим! Отходим!!!

Двери не существовало вовсе, и, не встретив никаких препятствий, во двор высыпала пятёрка молодых мужчин, из которых Серебряков признал только Борю Муратова. Тот выглядел изумительно: правой штанины не существовало, сорочка разодрана в клочья, а фалды пиджака натянуты на голову.

Остальные, впрочем, выглядели не намного лучше.

Серебряков перешагнул границу, которая некогда была обозначена забором.

— Господа! — провозгласил он. — Не могу ли я быть чем-нибудь полезен?

Боря сорвал с себя пиджак и в сердцах швырнул его на землю. Впрочем, тут же взял себя в руки.

— Господа, это Серебряков, Вадим Игоревич. Вадим Игоревич, сие спиритуалисты. Господин Нестеров, некогда председатель нашего студенческого братства, господа Чесноков, Костиков и Пожарский. Полагали, что сумеем изгнать духов…

— Тщета, тщета, господин Серебряков! — оборвал друга Нестеров и протянул руку Вадиму Игоревичу. — Не соизмерили сил своих с масштабами задачи. Однако же, любопытно! Инопланетные призраки — серьёзнейшее дело. Вы только не полагайте, будто мы собираемся сдаваться! Отступили, обдумали новую стратегию, вернулись…

— А кто так кричал? Призрак? — полюбопытствовал неопытный в спиритических делах Серебряков.

Один из молодых людей поднял руку и тут же опустил её так, будто хотел сказать: «А пошло оно всё!»

— Нет-нет, ни в коем случае! — улыбнулся Нестеров. — Это господин Пожарский и его знаменитый боевой клич, с которым он идёт в атаку на любую опасность. После академии господин Пожарский пошёл по военной части, но сейчас у него очень кстати образовался отпуск, и он разделил с нами радости боя сего.

— Каковы же лёгкие у господина Пожарского! — восхитился Серебряков.

— Весьма основательны, — приосанился Пожарский. — Могу на десять минут занырнуть в воду.

— Немыслимо…

— Однако, к величайшему сожалению, это не помогает нам одолеть призраков! — перехватил инициативу Нестеров, который, как всегда, нервничал, если не оказывался в центре внимания. — И ничто не помогает… Пятеро далеко не самых слабых спиритуалистов — и чувствовали себя милыми котятами, атакующими ротвейлера.

— Нужна какая-то совершенно иная стратегия, — покачал головой Боря.

— Об этом я и говорю. И уже обладаю идеей!

Почему-то Серебрякову показалось, что Боря посмотрел на Нестерова скептически. Нестеров же этого взгляда либо не заметил, либо не придал значения.

— Господа, взгляните правде в глаза. Кто сильнее любого духа в двадцать раз?

— Daemon ordinarius, — произнёс на латыни господин