Фантастика 2026-86 - Женя Юркина

с парой мышиных хвостиков. Не подняв на него глаз, девушка взяла Дарта за руку, пальцы ее были липкими и тонкими, точно паучьи лапы, и повела за собой. Двигалась она неуклюже, заторможенно, и Дарт поначалу решил, что ее чем‑то опоили. Когда они скрылись за углом, лютина припала спиной к стене и подхватила подолы юбок.

– Нет-нет, я хотел просто поговорить, – остановил Дарт, и тогда она вскинула голову, впервые показав лицо: измученно-худое, с кожей пепельно-серого оттенка.

– Не бойся, я не больна, – тихо проговорила она, – это мне от безлюдя досталось.

– Почему ты здесь, а не с ним?

– Он умер. Из-за хартрума. А меня наказали и выгнали.

– Когда это случилось?

– В начале зимы.

Все указывало на то, что перед ним стояла лютина из того самого безлюдя, пострадавшего от рук таинственного разрушителя.

– Отведешь меня туда?

– Ладно. Но учти, – ее голос стал строгим, – через час я должна вернуться. Мадам не любит, когда мы уходим далеко.

Он дал обещание, и лютина повела его сквозь грязные улицы. Она торопилась, путалась в лохмотьях юбок и спотыкалась, но не сбавляла шагу. Дарт следовал за ней. Пару раз пытался заговорить с ней вначале о трагедии с безлюдем, затем о других лютенах: как они жили, как относились к службе и местному Протоколу. Лютина была не лучшей собеседницей и на любой вопрос отвечала одинаково – пожимала плечами. Она не помнила событий той ночи, когда разрушили хартрум, и оправдывалась, что ничего не слышала. Информатор из нее был не лучше. Она даже не смогла толком объяснить, где найти других безлюдей, и совсем уж растерялась, когда Дарт показал ей карту города.

Поняв, что так ничего не добьется, он перестал донимать лютину, и они молчали, пока не оказались у покосившегося дома в полтора этажа. Нижними окнами он почти врос в землю, и надстройка в виде чердака под треугольной крышей была чуть выше других хибар, что его окружали.

Дверь была опечатана сургучом, ручка – перетянута колючей проволокой, но их это не остановило. Дарт просунул палку под металлическую оплетку и рванул на себя. Печать раскололась, осыпалась на доски. Сургучное крошево хрустнуло под подошвами его ботинок, когда он переступил порог.

Закупоренный воздух пах пылью и чем‑то резким. Полы скрипели на каждом шагу, но это не было голосом безлюдя. Слабый свет почти не проникал сквозь замаранные стекла, словно за домом не следили несколько десятилетий. Дарт не торопился винить лютину. Среди безлюдей попадались и те, что предпочитали грязь и копоть, считая их своей броней. Если бы Голодный дом был таким же, ему, как лютену, не пришлось бы каждую неделю орудовать тряпкой и щеткой, вычищая трубы, чердак или слуховые окна на крыше.

Лютина, раздобыв где‑то слабенькую масляную лампу, повела Дарта по лестнице наверх, мимо стены со звериными головами. Суровые стражи пялились в темноту слепыми, искусственными глазами, и они проскользнули незамеченными. Чердак представлял собой выставочный зал, если так можно было назвать скромное помещение под скошенной крышей. Толстый слой пыли укрыл полки и чучела, а пауки довершили дело, сплетя поверх замысловатые сети. Под музейными колпаками хранились самые ценные экземпляры – целые сюжетные композиции с мелкими птицами. Казалось, что, если поднять стекло, птахи вспорхнут и обретут свободу. И над всем этим витал дух самой смерти: целой смеси запахов, сплетенной из тлена и гнили, пыли и плесени.

Оглядев пространство, Дарт не обнаружил никаких следов разрушения, и спросил:

– Это и есть хартрум?

– Я думала, ты хотел посмотреть чучела… – растерянно ответила лютина. – Хартрум внизу.

И они пошли обратно, чтобы обследовать ту часть дома, что скрывалась под лестницей. Потолки здесь были низкими, как в подвале. Повсюду Дарта преследовали звериные головы и шкуры: приколоченные к стенам, брошенные где попало, забитые по углам, грязные и потрепанные, точно уличные бродяги.

– Все мертво, – глухо проговорила лютина. Вначале Дарт подумал, что речь о чучелах, но ошибся. – Дом молчит.

Она постучала по стене, изрытой глубокими трещинами в отсыревшей штукатурке.

– Слышишь? Ничего. А раньше отвечал, – с тоской в голосе сказала лютина.

– Мне жаль.

– Тебе‑то что?

– Я понимаю твои чувства, потому что сам был лютеном.

Она посмотрела на него странным взглядом, в котором промелькнуло нечто диковатое, как у затравленного зверька.

– Твой безлюдь тоже погиб?

– Нет.

– Тебя выгнали на улицу?

– Нет.

– Тебе велят ублажать клиентов?

Он снова повторил свое «нет» и заметил, как лицо лютины помрачнело.

– А что ты тогда понимаешь?

Справедливый вопрос загнал его в тупик, и Дарт не нашелся, что ответить, внезапно осознав, что не имеет права причислять себя к лютенам, чьи судьбы до сих пор решал Протокол. Он застрял где‑то между, став чужаком и для домографов, и для лютенов. Он был как одно из тех чучел, выставленных в коридоре – лишний, потерянный, без своего места.

– Извини, – после долгой паузы проговорил он.

Лютина кивнула и побрела дальше по коридору. Она легко переступила эту неловкость и, казалось, забыла о ней через пару секунд.

– Расскажешь о доме? – попросил Дарт, прервав молчание. Он вспомнил о том, что у них не так много времени и половина уже растрачена впустую.

– О нем есть легенда. Мне ее рассказала прежняя лютина. Я ухаживала за ней и помогала с безлюдем, когда она уже не справлялась.

Лютина замолчала на несколько секунд, словно выжидая, а когда снова заговорила, речь ее внезапно переменилась – стала связной и стройной, как будто она излагала выученную наизусть сказку.

Легенда о Доме чучельника

На окраине города жил чучельник. Он построил дом и в уединении творил свое ремесло. Его мастерская смотрела окнами на улицу, где каждое утро появлялась прекрасная незнакомка. Вначале чучельник любовался ею украдкой, потом осмелился здороваться с ней, распахивая окно, когда она проходила мимо. Со временем они стали добрыми приятелями и однажды поняли, что полюбили друг друга.

Встречая возлюбленную по утрам, он провожал ее к вокзалу, – к одной из торговых лавок, где она работала. Он восхищался ее трудолюбием, кротостью и лучезарной улыбкой, что заменяла собою солнечный свет. Она считала его талантливым ремесленником и каждую неделю появлялась в мастерской, чтобы поухаживать за чучелами: стряхнуть с них пыль, расчесать шерсть или переставить туда, где они смотрелись бы лучше.

Но счастье влюбленных не продлилось долго. Беда случилась темным дождливым вечером, когда все вокруг помогает злу оставаться незамеченным. В торговую лавку ворвались грабители, унеся с собой не только выручку, но и одну невинную жизнь.

Узнав, что солнце ее улыбки померкло навеки, чучельник обезумел от горя. Он