Восхождение Морна - Сергей Леонидович Орлов

боку и не мог поверить в то, что видел. Она не кровоточила — она закрывалась. Прямо на моих глазах, на виду у всего двора. Плоть срасталась, края раны тянулись друг к другу, кожа натягивалась, наползая с боков. Через несколько секунд на месте глубокой раны остался только чёрный неровный шрам.

— Спасибо тебе, щенок. — улыбнулся Корсаков. — Ты дал мне повод. Наконец-то дал мне чёртов повод перестать сдерживаться.

Хруст.

Громкий, сухой, отчётливый, похожий на звук толстой ветки, которая ломается под ногой в зимнем лесу. Только это была не ветка. Это были кости.

Плечи Корсакова дёрнулись и вывернулись под углом, под которым человеческие суставы выворачиваться не должны. Белая рубашка лопнула по швам с протяжным треском, и я увидел, как мышцы под кожей вздуваются, наливаются кровью, увеличиваются в объёме прямо на глазах, натягивая кожу до предела.

Один из всадников Корсакова охнул и попятился, уронив собственное оружие. Другой выругался страшным шёпотом и начал креститься, забыв, что держит в руке обнажённый меч. Лошади заржали и забились в поводьях, чуя то, чего люди ещё не понимали.

Ещё один хруст, громче первого, и за ним целая серия мокрых щелчков, от которых к горлу подкатила тошнота.

Позвоночник Корсакова выгнулся под невозможным углом, выпирая сквозь кожу острыми буграми. Он согнулся пополам, упираясь руками в камни двора, и я слышал, как трещат и переламываются кости внутри его тела, срастаясь заново в какой-то другой, нечеловеческой форме.

Слуги Елены бросились врассыпную с воплями ужаса. Кто-то из женщин закричал так пронзительно, что у меня заложило уши. Чиновник уронил свою папку и побежал к воротам, не разбирая дороги, путаясь в полах мундира.

Пальцы Корсакова скребли по брусчатке, оставляя глубокие борозды в камне. Ногти чернели, удлинялись, загибались, превращаясь в когти длиной с мой указательный палец. Из его горла вырывался низкий утробный звук, который не имел ничего общего с человеческим голосом.

Несколько всадников вскочили в сёдла и рванули к воротам, не дожидаясь приказов.

А Корсаков продолжал меняться. Спина выгнулась горбом, рубашка разошлась окончательно и повисла окровавленными лоскутами, обнажая кожу, которая темнела и грубела на глазах, покрываясь чем-то похожим на короткую жёсткую шерсть.

И в этот момент крик Марека прорезал воздух:

— НАСЛЕДНИК! БЕГИТЕ!!!

Глава 8

Право на смерть

Крик Марека ещё висел в воздухе, когда я увидел, как капитан рванулся вперёд с мечом наголо.

— Стой!

Он замер на полушаге, и я видел, чего ему это стоило. Рука с мечом подрагивала от напряжения, челюсть сжата так, что желваки ходили под кожей.

— Если вмешаешься — дуэль сорвётся. Его люди нас вырежут, а на род ляжет позор.

— К чёрту позор! — Марек почти прорычал. — Он вас на куски порвёт!

— Не вмешивайся. Это приказ.

Слова прозвучали твёрже, чем я себя чувствовал. Но Марек остановился, хотя по лицу было видно, что он готов послать и приказ, и дуэльный кодекс, и всю имперскую юриспруденцию к чёртовой матери.

Тем временем я повернулся к тому, что стояло в центре двора.

Существо выпрямилось во весь рост — под три метра, может больше. То, что минуту назад было бароном Корсаковым, теперь напоминало помесь человека и медведя, пропущенную через кошмар безумного скульптора. Морда вытянутая, неправильная, с клыками как у саблезубого. Передние лапы толщиной с моё бедро, когти длиной с палец. Шерсть клочьями топорщилась на груди и плечах, а кожа между ней блестела, будто покрытая слизью.

Зверолюд.

Слово всплыло из памяти прежнего Артёма вместе с обрывками слухов и страшилок, которыми пугали детей в аристократических домах. Одна из самых мерзких разновидностей запрещенной магии — когда ядро химеры вживляют прямо в человеческое тело. Те, кто выживал после ритуала, получали звериную силу и живучесть, но взамен теряли что-то важное, что-то человеческое, и рано или поздно зверь брал верх над разумом.

Имперские маги не церемонились с такими случаями. Находили, сжигали, пепел развеивали над проточной водой, а всех причастных казнили без суда и следствия. Последний раз подобное случилось лет семь назад где-то на границе с Вольными землями, и, по слухам, императорские маги выжгли три деревни просто на всякий случай.

Так вот что Игорь имел в виду, когда рассказывал про мастера из-за Урала и ночные эксперименты в подвале.

Мог бы и яснее выражаться, засранец.

Зверь смотрел на меня и тяжело дышал. Каждый выдох вырывался облаком пара, и от него несло чем-то кислым, звериным, таким густым, что першило в горле. Морда дёргалась странно, будто он пытался что-то сказать, но голосовые связки уже не могли формировать слова.

Мой меч валялся у дальней стены. Метрах в двадцати. С тем же успехом он мог лежать на Луне.

— Марек! Копьё!

Капитан выдернул древко из крепления на карете и швырнул через двор. Копьё описало дугу в воздухе, и я поймал его на лету, пальцы привычно легли на отполированное дерево.

Передача оружия — это не помощь в бою. Технически дуэль остаётся честной.

Хотя какая, к дьяволу, честность, когда один из участников весит четверть тонны и может откусить другому голову?

Я активировал дар.

Информация хлынула потоком, и впервые за всё время знакомства с Корсаковым я получил чистые данные без помех и искажений.

«Дмитрий Корсаков. Зверолюд (незавершённый). Возраст: 41 год. Дар: Усиление удара, ранг C (подавлен химерой). Текущее состояние: первая полная трансформация за три года. Стабильность связи: критически низкая. Время до отката: 8–12 минут при высокой активности. Точка привязки ядра: шейные шрамы, место вживления. Критическое повреждение вызовет немедленный откат.»

Вот почему дар раньше выдавал мусор. Три года Корсаков держал зверя внутри, и эта война двух природ в одном теле сводила сканирование с ума. Теперь зверь победил, вырвался наружу, и читать его стало проще простого.

Так, а вот такой информации мой дар еще не показывал:

«Боевой паттерн: инстинктивный, звериный. Атаки прямолинейные. Финты отсутствуют. Тактическое мышление подавлено агрессией.»

О, значит он теперь тупой. Наконец-то хоть что-то хорошее за этот день.

Пять минут назад Корсаков-человек гонял меня по двору как хотел, и я понятия не имел, как его победить. Теперь передо мной стояла гора мышц и ярости размером с небольшой сарай, но зато эта гора разучилась думать. Я ещё не понял, как относиться к такому преображению, но выбора у меня всё равно не было.

Восемь-двенадцать минут. Столько его тело продержится в этой форме, а потом само сдастся и откатит трансформацию.

В прошлой жизни я ставил учеников спарринговать по три минуты, и они потом