Восхождение Морна - Сергей Леонидович Орлов

Ладно, Артём. Ты сам этого хотел.

Зверь рванул вперёд.

Я знал, что он быстрый, видел, как двигался Корсаков-человек, но это было совсем другое. Три метра роста и четверть тонны живого веса пересекли расстояние между нами за долю секунды. Брусчатка крошилась под когтями, и я физически ощутил, как земля вздрогнула от каждого его шага.

Передняя лапа пошла сбоку.

Дар высветил намерение за мгновение до удара — вспышка агрессии, направление, траектория. Я отшатнулся влево, и когти прошли так близко от лица, что я почувствовал движение воздуха и услышал свист рассекаемого пространства.

Зверь пролетел мимо по инерции, тяжело развернулся и атаковал снова. Другая лапа, прямо в голову. Я пригнулся, и она прошла над макушкой, едва не содрав скальп. Потом ещё удар, и ещё, и каждый раз дар показывал атаку за секунду до того, как она начиналась.

И я успевал. Едва-едва, на грани, но успевал.

Это было странно. Совсем не похоже на бой с человеком-Корсаковым, который финтил, менял ритм, ловил на ошибках и заставлял думать на три шага вперёд. Тот бой я проигрывал, причём проигрывал с треском.

Зверь же просто пытался меня достать. Прямая линия от точки А к точке Б, никаких хитростей. Сила и скорость чудовищные, один пропущенный удар — и меня размажет по брусчатке, но каждую атаку я видел заранее. Инстинкты вместо техники, ярость вместо расчёта.

Я двигался по кругу, не давая загнать себя к стене или в угол. Копьё держал двумя руками перед собой, остриём в морду зверя. Не атаковал по-настоящему, просто тыкал, когда он подходил слишком близко, заставляя держать дистанцию.

Остриё царапнуло ему морду, и зверь отпрыгнул с рычанием, от которого заложило уши. По тёмной шерсти потекла кровь из неглубокого пореза. Эта была всего лишь царапина, но она его конкретно так разозлила.

Атаки стали яростнее. Зверь бил передними лапами одна за другой, почти без пауз между ударами. Я отступал, уклонялся, тыкал копьём в морду и грудь, и каждый раз остриё оставляло на нём новую царапину. Не раны — так, булавочные уколы для туши таких размеров. Но они его бесили, а бешеный противник — это противник, который совершает ошибки.

По крайней мере, я на это надеялся.

Зверь не понимал, почему добыча всё ещё жива. Рычание становилось громче, в нём появились какие-то скулящие нотки, почти жалобные. Движения делались всё более размашистыми, он тратил энергию как сумасшедший — не экономя, не думая, просто пытаясь достать меня любой ценой.

Хорошо. Пусть тратит. Мне только этого и надо.

Прошла минута боя. Две. Может, три — я потерял счёт времени.

Для меня каждая секунда растягивалась в вечность.

Рёбра горели. Те самые рёбра, которые я повредил ещё в поместье отца и которые толком не успели зажить. Каждый вдох отдавался тупой болью в спине и груди, воздух словно застревал где-то на полпути к лёгким. Руки наливались свинцом, пальцы на древке копья онемели так, что я почти не чувствовал дерева под ладонями. Ноги стали ватными, и каждый шаг требовал сознательного усилия.

Я держался на чистом упрямстве и остатках адреналина, и только одно не давало мне сдохнуть прямо здесь — дар показывал, что стабильность трансформации Корсакова падает с каждой секундой. Числа ползли вниз, медленно, но верно. Ритуал был незавершённым, связь хрупкой, а три года сдерживания сделали её ещё слабее. Тело барона просто не справлялось с тем, во что превратилось.

И зверь замедлялся.

Едва заметно, но я это видел. Движения становились чуть менее резкими, развороты — чуть более тяжёлыми. Один удар прошёл на полсекунды позже, чем должен был. Потом зверь споткнулся на выпаде, всего на мгновение потеряв равновесие.

Ещё минута. Может, полторы. И его тело само откатится в человеческую форму.

Только вот проблема была в том, что у меня этой минуты не было.

Копьё казалось чугунным, руки тряслись так, что остриё ходило ходуном. Рёбра горели уже не тупой болью, а чем-то острым и злым, от чего темнело в глазах при каждом вдохе. Ноги подгибались, и я понимал — ещё немного, и просто упаду.

Зверь выглядел ненамного лучше. Дыхание превратилось в хриплые всхлипы, шерсть на груди слиплась от пота и крови из дюжины мелких порезов, задние лапы подгибались при каждом шаге. Но он всё ещё был быстрее меня. Всё ещё сильнее. И всё ещё мог убить меня одним удачным ударом.

Ждать нельзя. Надо заканчивать. Прямо сейчас, пока я ещё могу держать копьё.

Зверь будто почувствовал то же самое. Поднялся на задние лапы и заревел — громко, надрывно, с такой яростью и отчаянием, что у меня зазвенело в ушах. Передние лапы взметнулись над головой, когти растопырены, вся эта туша нависла надо мной, заслоняя солнце.

Замах сверху вниз. Всё или ничего. Раздавить одним ударом и закончить этот бой.

И шея открылась.

Старые шрамы на горле, те самые следы от когтей, которые я заметил ещё утром. Теперь я видел их по-другому. Дар показывал яркое пятно прямо под кожей, пульсирующее в такт сердцебиению зверя. Точка привязки. Место, где чужеродное ядро химеры срослось с человеческим телом.

Критическое повреждение вызовет немедленный откат — так говорил дар, и я решил ему поверить, потому что других вариантов у меня всё равно не осталось.

Поэтому я не отступил. Вместо этого шагнул вперёд, прямо под удар, внутрь его дистанции, туда, где когти точно меня достанут и где уклониться будет почти невозможно. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что это чистое самоубийство, но я её проигнорировал. Поздно пить боржоми, когда тебя вот-вот загрызёт человек-медведь.

Лапы рухнули вниз, и в последний момент я дёрнулся вбок, вкладывая в это движение всё, что осталось в измученном теле.

И я почти успел…

Правый коготь полоснул по боку, вспорол кольчугу как бумагу и вошёл глубоко в плоть между рёбрами. Я почувствовал, как он скребёт по кости, как что-то рвётся внутри, как горячее и мокрое потекло по животу, пропитывая рубашку под доспехом.

А потом пришла боль — не сразу, с запозданием в удар сердца, но когда пришла, мир вокруг просто исчез. Осталась только ослепительная белая вспышка перед глазами и чей-то крик, и я не сразу понял, что это кричу я сам.

Ноги подкосились, колени ударились о брусчатку, и единственное, что удержало меня от падения — это понимание, что если упаду, то уже