Рай без памяти - Александр Иванович Абрамов

шапка на оставшиеся четыре колонки: «Трупы на колючей проволоке», а под ней шрифтом поменьше: «Массовые расстрелы в Майн-сити» – без ненужных пояснений рассказали мне все о газете. У Сопротивления родился печатный орган, и Джемс, подхвативший эстафету отца на поприще журналистики, был одним из редакторов.

– Мне нужны сотрудники, – сказал он. – Я рассчитываю на тебя и на Мартина.

– Мартина не подпускай к агитации: у него опыт бульварной газеты. Держи на хронике, – посоветовал я.

– С Мартином у меня свой разговор. Я к тебе обращаюсь.

– Я не принадлежу себе. Джемс. Как и ты. У меня свое задание.

– Мне важно твое согласие. Кстати, и редакция, и типография у вас под ногами.

– Где?!

– В подвалах «Омона».

Мне показалось, что молния ударила в соседний каштан.

– Этьен знает?

– Конечно. Он же и предоставил помещение.

Я подумал о том, что безоговорочное доверие Джемса к Этьену могло приоткрыть наше инкогнито. А может быть, оно уже раскрыто?

– Я давно хотел спросить тебя: что знает о нас Этьен?

Джемс насторожился:

– А почему тебя это интересует?

– Потому что по условиям связи он ничего знать не должен.

– Он знает только то, что вы «дикие», вернувшиеся к городской жизни.

– Не больше?

– Ты с ума сошел! – вспылил Джемс. – Ты знаешь, кто такой Этьен?

– Не знаю.

– Так я тебе говорю, что он фигура. Любишь сравнивать с шахматами, как Борис? Так он ладья или слон, а не пешка. Он имеет право знать многое из того, что известно нам.

– По условиям конспирации твоя информация для меня недостаточна.

Джемс отчужденно отодвинулся. Простились мы сухо. Он еле дотронулся до моей руки холодными пальцами, процедив сквозь зубы:

– Я не столь педантичен, но спорить не буду.

Я старался скорее уйти: сказанное об Этьене отодвигало все заботы.

Вечером я наконец поймал Зернова.

– Ты все знаешь о «Либертэ», Борис?

– Читал первый номер. Кое-что хорошо, кое-что наивно.

– Я не о том. Ты знаешь, где они печатаются? В подвалах «Омона».

Зернов тихо свистнул.

– С ведома Этьена?

– Конечно. Он все знает.

– Плохо.

– Может, мы несправедливы к нему, Борис? Может быть, это цитата из другого романа? С другой метафорой. Может быть, прожив здесь девять лет…

– Стал другим?

– А вдруг?

– Гадаешь?

– Зачем? Просто высказываю предположение.

Зернов прищурился с откровенной злобой.

– А надо знать точно. Даже малейшего просчета здесь нельзя допустить. Этот Этьен биологическое повторение того. Больше мы ничего не знаем.

– Какой же вывод?

– Создать законсервированную резервную типографию. И с одним непременным условием: Этьен знать не должен.

Я долго молчал, прежде чем ответить.

– Нет, не рискну, – наконец сказал я. – Фляш потребует объяснений. А какие у меня основания? Предположение. Предчувствие. Дурной сон. Нет, не рискну.

– Хорошо, предоставь это мне.

О предстоящем экзамене, обещанном мне Корсоном Бойлом, мы так и не поговорили.

Глава 18

Экзамен

Город обычно просыпался уже в три утра, в четыре открывались лавчонки помельче, в пять – двери больших магазинов и ворота заводов, а в шесть собиралась в своих канцеляриях вся конторская братия. Дежурный портье поднял меня в четыре утра, когда Мартин еще не вернулся с ночной смены, а Зернов с Толькой мирно посапывали в своих постелях.

– Звонили из фуд-полиции, – почтительно склонился портье; слово «фуд» – «пища» – он произнес при этом с подчеркнутым уважением и даже настороженностью: видимо, в отель «Омон» из продовольственной полиции обращались не часто. – Предупредили, что в пять за вами пришлют экипаж.

В пять я уже, потягиваясь и зевая, прошел мимо снова склонившегося портье и вышел на улицу. Экипаж подъехал почти одновременно – открытый кузов легковой автомашины, запряженный парой рослых и упитанных лошадей с расчесанными гривами. Вместо обрезанного радиатора торчал самодельный облучок-модерн из полых алюминиевых трубок с губчатой подушкой, на которой восседал очередной «бык» в сером мундире с выцветшим желтым шитьем. В лучшие времена оно было золотым, но и здесь мундиры изнашивались скорее, чем люди. Более импозантный галунщик – очевидно, мой телохранитель или конвойный – сидел в машине. Увидев меня, вышедшего к обочине тротуара, он открыл дверцу:

– Мсье Ано?

Я кивнул.

– Прошу.

Он подвинулся, пропустив меня, и за весь получасовой наш путь по городу не произнес ни слова, явно отягощенный неприятной необходимостью быть внимательным и любезным с каким-то штатским парнем, явно не солидным ни по возрасту, ни по внешности, да еще проживавшим в каком-то второсортном, старомодном отеле. Меня его молчание вполне устраивало, позволяя без глупых вопросов и ответов в одиночку наслаждаться утренней прогулкой по городу. Лошади постукивали по каменной брусчатке, бич кучера-галунщика привычно посвистывал, а Город, удивительный и все еще до конца не понятый, изменяясь на каждом углу, знакомо бежал навстречу. Я сказал – «знакомо», и тем не менее они все еще ошеломляли, эти углы, стыки и переходы, когда тихая провинциальная французская улочка с полуподвальными лавчонками-погребками и распухшими от сидячей жизни консьержками в подъездах вдруг устремлялась к небу бетонно-стеклянным вакуумом небоскребов с матовыми от пыли окнами всех этажей до крыш и огромными, в два человеческих роста, витринами, сверкающими черт знает чем, лишь бы ярким и многоцветным. Разинув рот, вы так и не закрывали его, потому что небоскребная высь тотчас же сменялась одноэтажной Америкой без тротуаров, но с неизменной драг-содой и механическими бильярдами, а та, в свою очередь, сворачивала на древнюю парижскую набережную с лотками цветочниц и фруктовщиков. Фрукты, как и все пищевое, доставлялись по ночам полицейскими, а цветы выращивались в оранжереях и палисадниках подальше от причудливых уличных стыков, где-то возле домов-трамваев и домов-автобусов или в специализированных садоводствах на отвоеванной у леса земле. Мы проезжали мимо прохожих, куда-то спешивших, как спешат по утрам все прохожие мира, обгоняли такие же смешные автоэкипажи, как наш, и не смешные, но просто не современные ландо и фиакры, и уродливые коляски велорикш, и совсем уже не страшные, а привычные машины велосипедистов, обросшие прикрепленными на рамах и багажниках корзинками и рюкзаками. А нас обгоняли пыхтящие и дымящие дровяные и угольные автомобили-уродцы, по какой-то улице гремела конка с летним, открытым вагончиком и длинной подножкой, по которой взад и вперед сновал продающий билеты кондуктор, и почти на каждом бульваре по земляной,