Рай без памяти - Александр Иванович Абрамов

Точно такая же стена голубых огненных языков тянулась на север, к горам, и на юг, к пустыне, одинаково терявшаяся вдали между небом и лесом. Языки, вытянувшиеся в километровый рост, загибались внутрь и почти сливались с такой же лазурью неба. Как и в Гренландии, эти голубые протуберанцы образовывали будто гигантский кристалл со множеством граней, неодинаковых и несимметричных, за которыми сверкал и струился, как в миллионах газосветных трубок, немыслимой красоты ледяной огонь.

Нигде не было видно ни одного постового, и я знал почему. По всей линии голубого свечения действовало знакомое силовое поле.

– Можешь подойти и потрогать, – сказал Шнелль, не слезая с коня. – Не обожжешься.

– Подойди сам, а я посмотрю, – отпарировал я его незатейливый розыгрыш.

Но он настаивал: ему очень хотелось посмотреть, как невыносимая тяжесть пришлепнет меня к земле.

– Да не бойся: огонь холодный.

– Охотно верю.

– Так подойди.

– Зачем?

– Неужели не интересно? Ну, верхом подъезжай.

– Коня мучить?

– Знал или догадался, – не скрывая разочарования, протянул Шнелль, поняв, что розыгрыш не получится.

– Излучения подобного рода не могут не сопровождаться побочными физическими явлениями, – сказал я. – Или магнитное поле, или что-нибудь в этом духе. Фактически глухая стена. Даже охраны не нужно.

– Силен, – сказал Шнелль с завистью.

– А откуда же грузовики выходят?

– Никто не знает. Близко не подойдешь, а издалека не видно. Принимаем здесь, на площадке. Ночь, видимости никакой, а они, как черные тени, вырастают перед тобой неизвестно как и неизвестно откуда.

Я поискал глазами по верхнему краю голубых граней и наконец нашел то, о чем вспомнил, – темную, тоненькую, еле заметную каемочку, край фиолетового пятна. Оттуда, скрытое в ночи, оно передвигалось книзу, снимая силовую защиту в пределах свободного от перегрузок воздушного тоннеля, по которому выезжали на площадку грузовики с продуктами. Эти пятидесятитонные машины, как пояснил мне Шнелль, выезжали одна за другой с десятиминутными промежутками, чтобы не столкнуться на уличных маршрутах, – около пятидесяти груженых автофургонов за ночь. Полицейские тройки встречали их, оставляли лошадей конюхам и сопровождали дистанционно управляемые машины до возвращения их на заставу. Помогать при разгрузке запланированных на каждой стоянке контейнеров, получать деньги по действующим оптовым расценкам и стрелять в каждого появляющегося в поле зрения нежелательного свидетеля – таковы были наши обязанности с минуты посадки в бронированную стальную кабину с пуленепроницаемыми стеклами. «Зачем это? – опять встревожила мысль. – Неужели угроза нападения была заранее предусмотрена?» Оказалось, что я ошибся. Кабины были реконструированы в недоступном людям Эй-центре на другой же день после первого дорожного инцидента, когда беглецы из Майн-сити, остановив автофургон и перестреляв охрану, вывезли более половины продуктов в лес.

Так начался и мой первый рейс. Бриллиантовая россыпь звезд при всей своей летней яркости все же не давала возможности хорошо разглядеть друг друга в окружавшей нас черноте. На площадке было темно, как в июльские безлунные ночи где-нибудь у нас в Причерноморье. Черное небо и черный цилиндр тьмы с сетчатой звездной крышкой где-то на головокружительной высоте. А странно подвижные стенки цилиндра даже просматривались, то отдаляясь, то суживаясь, как будто смещались, сдвигались, заслоняя и вытесняя друг друга, – гигантские плоские фигуры различных оттенков черноты. Иногда они синели густо замешанным индиго, иногда поблескивали крышкой рояля, скрывая за собой пугавшую тишину ночи. Вероятно, то была просто игра ночных теней – кустов и леса, стекловидной площадки и различно нагретых слоев воздуха вблизи невидимого сейчас голубого свечения. Но ощущение чужого мира было здесь еще сильнее, и сердце знакомо защемила тоска по дому, оставшемуся где-то за недоступной нашему знанию мерой пространства и времени. «А вернулся бы ты сейчас домой, если бы вдруг представилась такая возможность?» – строго спросила мысль. И я заколебался: «Не знаю. Пожалуй, нет». Не закончена еще наша миссия в этом мире, не сделано дело, завершения которого ждут друзья наши – облака: даже на побывку не отлучишься… И далекое воспоминание об Ирине отодвинулось еще дальше, как солдатская тоска по дому перед ночной атакой.

А темнота впереди вдруг сгустилась огромной тенью доисторического ящера, чиркнула спичка рядом, осветив открытую дверь темной стальной кабины, и голос Шнелля сказал:

– Оливье первым, ты за ним, я замыкаю.

Мы сели, дверь щелкнула, как в «москвиче» или «Волге», и что-то под нами двинулось, бесшумно увлекая нас по дороге. Кабина была просторна: в центре ветрового стекла прямо передо мной отчетливо виднелась пристрельная щель, открывавшаяся нажимом рычага сбоку.

– По команде «Стреляй» открывай огонь, – предупредил меня Шнелль, – даже если не видишь цели. Ясно?

– Ясно.

Мы ехали не слишком быстро, километров пятьдесят в час, не больше, электричества в кабине не было, а спичка освещала лишь темную гладь стекла и металла – никаких указателей, приборов, часов, даже руля я не обнаружил.

– Вот так и сидим, как крысы в норе, – сказал вдруг Шнелль. – Понадобится – вылезем, а то и отсюда пощелкаем.

Что он подразумевал, о чем беспокоился, я так и не понял. Оливье молчал. Работенка, надо думать, была не из приятных. Что-то тяжелое, непонятное, пугающее угнетало, как ночная прогулка по кладбищу. В воскресших покойников не веришь, а почему жуть так и подхлестывает – не знаешь. «Трусоват был Ваня бедный…» Очевидно, в каждом человеке это заложено.

И тишина… Сквозь броню кабины не доносилось ни звука – ни хруста брошенной на дороге ветки, ни шелеста листьев на ветру, ни шума мотора – да и был ли мотор? – даже шуршания шин. Но опытный Шнелль все же учуял что-то неладное.

– Приглядывайтесь, парни. Ничего не видите?

А мы видели только черные тени леса, подступавшего к дороге, и россыпь звезд на небе.

– Что-то с машиной впереди, по-моему, – забеспокоился Шнелль.

– Неужели видишь?

– Догадываюсь.

Машина почти без толчка остановилась, причем мы тоже скорее догадывались об этом, чем заметили. Шнелль открыл пристрельную щель, и в тишину ворвались глухие голоса издали, а где-то впереди заржала лошадь.

– Кажется, фургон раздевают, – шепнул Шнелль и шагнул в темноту: дверь, должно быть, уже открылась, хотя я ничего, кроме клубящейся темноты, не видел.

– Оливье, со мной! – скомандовал Шнелль откуда-то снизу. – Ано считает до пятнадцати, потом жмет на гашетку. Бей под углом вниз, по ногам, по ногам…

Тишина и